Ярослав Северцев – Тело человеческое (страница 8)

— Пусть зайдет позже, — сказал он.

— Хорошо.

— Ты в офисе?

— Пока да. Потом приеду.

— Ноутбук привези.

— Нет.

— Марина.

— Нет, Алексей Сергеевич.

— Это не просьба.

— А у меня не согласование. Это здравый смысл.

Он почти усмехнулся. Почти.

— Ты слишком много себе позволяешь.

— Кто-то должен.

Она отключилась первой.

Он положил телефон и уставился в потолок.

Слабость раздражала его не меньше, чем боль. Боль хотя бы была понятной. У нее есть место, сила, причина. Слабость же расползалась по всему телу и по всему сознанию. Она была в руке, в языке, в невозможности сесть без усилия, в том, что даже стакан воды поднять теперь становилось задачей.

Через полчаса пришла мать.

Он услышал ее еще до того, как увидел. Тихие быстрые шаги, шорох пакета, сдерживаемое дыхание человека, который уже плакал и сейчас пытается взять себя в руки.

Она вошла осторожно, будто боялась, что он рассыплется от громкого звука.

Маленькая, в темном пальто, с платком в руке. За последние годы она как будто усохла, стала легче, прозрачнее. Только глаза остались прежними — внимательными, тревожными, слишком живыми.

— Леша, — сказала она.

И все.

В этом одном слове было столько всего, что ему сразу стало тяжело.

— Привет, мам.

Она подошла, села на стул рядом с кроватью и взяла его левую руку обеими своими.

— Господи, — тихо сказала она. — Господи.

— Не начинай.

— Я и не начинаю. Я просто… — Она осеклась, посмотрела на него внимательнее. — Тебе больно?

— Нет.

— Врешь.

— Все сегодня сговорились?

Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.

— Я вчера чуть с ума не сошла. Мне позвонили, сказали, что ты в больнице, что инсульт… Я думала…

— Не думай.

— Как это не думай?

— Молча.

Она покачала головой. — Ты даже сейчас не можешь просто побыть человеком.

Он хотел ответить резко, но не стал. Не было сил.

Мать сидела рядом, гладила его руку и молчала. И это молчание оказалось хуже любых слов. В нем было все, чего он так долго избегал: близость, жалость, память, страх потерять.

— Я же тебе говорила, — сказала она наконец. — Нельзя так жить.

— Как «так»?

— Как будто ты железный.

— Я не железный. Как видишь.

— Вот именно.

Он отвернулся.

— Ты ел вообще нормально? Спал? Давление мерил?

— Мам.

— Что «мам»? Я не имею права спросить?

— Имеешь. Но не сейчас.

Она снова замолчала. Потом тихо сказала: — Я ведь не про давление сейчас.

Он посмотрел на нее.

— А про что?

— Про все.

Он знал этот тон. С него всегда начинались разговоры, которых он не хотел.

— Не надо.

— Надо, Леша. Когда, если не сейчас?

— Сейчас — точно не надо.

— Ты один. Совсем один. Работа, деньги, машины, охрана, помощники — это все не жизнь. Я же вижу, как ты живешь.

— Ты не видишь, как я живу.

— Вижу. Ты приезжаешь ко мне как в командировку. Сидишь полчаса, смотришь в телефон, оставляешь деньги, лекарства, фрукты, как будто откупаешься, и убегаешь обратно в свою пустую квартиру.

Он сжал зубы.

— Не начинай.

— А я не начинаю. Я давно уже закончила. Это ты все никак не начнешь.

Он закрыл глаза.

Даже сейчас. Даже здесь. Она умудрялась говорить так, будто знает о нем что-то главное, а он сам не знает.