Ярослав Северцев – Первокурсник из будущего. Том 3 (страница 3)

Женя медленно забрал ручку, опустил глаза и дописал внизу листа последнюю фразу:

«Я тот, кто спас тебе жизнь на полу в отеле "Астория", удалив тромб из сонной артерии. Я тот, кто вытащил твою фамилию из грязи и сделал тебя министром. Твой настоящий сын погиб от передозировки в первый день моего появления. Но если ты поможешь мне сейчас — фамилия Климовых навсегда войдёт в мировую историю медицины. Выбор за тобой, Владимир Сергеевич».

В кабинете повисла удушающая тишина. Было слышно лишь, как мерно гудит приточно-вытяжная вентиляция. Климов-старший медленно поднялся с кресла, его взгляд был прикован к рукописному тексту. В его голове рушился весь мир — вся выстроенная за последние месяцы иллюзия семейного счастья и гордости за гениального наследника.

Он подошёл к панорамному окну, глядя на заснеженные корпуса Сколково. Время тянулось густо. Женя сидел неподвижно, контролируя дыхание и чувствуя, как спазм афазии постепенно отступает, оставляя после себя дикую мигрень.

Наконец министр повернулся. Лицо его казалось каменной маской. Одинокая слеза скатилась по его щеке, но взгляд стал жёстким.

— Под Одинцово, на терминале «Гусар», дежурит сводный отряд специального назначения таможни, — сухо произнёс Владимир Сергеевич. — Прямым приказом Минздрава я их не сдвину. Но как исполняющий обязанности министра, я могу объявить этот груз «Критически важным государственным стратегическим компонентом для ликвидации последствий прионной вспышки». Я подпишу распоряжение через тридцать минут. Полуянов выделит тяжёлые бронированные грузовики ФСБ. Завтра утром жидкий азот и инжекторы будут в твоём подземном блоке, кем бы ты ни был.

Он подошёл к столу, забрал свой портфель и, не глядя на Женю, направился к выходу. У самой двери остановился, взявшись за ручку.

— Но учти… Марк, или как тебя там… — не оборачиваясь, тихо сказал Климов-старший. — Если ты не развернёшь свой проект, и это тело погибнет до того, как ты закончишь реформу здравоохранения, которую мы начали — я лично позабочусь о том, чтобы твой Институт стёрли с лица земли вместе со всеми твоими технологиями будущего. Понял меня?

— Понял, — чётко, без запинки ответил Женя. Спазм отпустил речевой центр. — Спасибо… отец.

Двери закрылись. Вознесенский остался один в кабинете. Первый раунд игры был выигран, но самая страшная тайна его перерождения теперь перестала быть тайной. Логистика была разблокирована, но в спину ему теперь смотрел не любящий отец, а жёсткий номенклатурный союзник, который не простит малейшей ошибки.

Женя медленно поднялся, опираясь правой рукой на край стола. Левая нога по-прежнему отставала, но он уже контролировал шаг. Он подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. В отражении на него смотрел девятнадцатилетний парень с чужими, старыми глазами.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Кристина Шестакова. Её лицо было непривычно бледным, в руке она сжимала планшет с логотипом ФСБ.

— Евгений Владимирович, только что пришёл закрытый канал от Полуянова, — её голос дрожал. — Спецобъект «Звезда» на Профсоюзной. Алина Воропаева согласилась говорить. Но только с вами лично. И только сегодня — через четыре часа её должны перевести в общую камеру «Матросской Тишины» по решению военного трибунала. После этого она замолчит навсегда.

Женя медленно оторвал лоб от стекла. В отражении его глаза казались почти чёрными.

— Готовь машину, Кристина. Нам нужно ехать на Профсоюзную.

ГЛАВА 3. Коды предателя

Бронированный «Аурус» ФСБ шёл по заснеженной Профсоюзной улице на скорости шестьдесят километров в час, в сопровождении двух чёрных микроавтобусов с тонированными стёклами. В салоне пахло кожей и оружейным маслом. Напротив Жени сидел молчаливый офицер в штатском, с кобурой под мышкой, и не смотрел в его сторону.

Женя закрыл глаза и попытался мысленно воспроизвести формулу коэффициента фазового сдвига для квантовой матрицы переноса. Это была базовая константа, которую он помнил наизусть с аспирантуры — тридцать лет назад, в другой жизни, в другом веке.

Ψ(t) = A·e^(iωt − γ·ΔS/ℏ)·…

Дальше — пустота. Параметр γ, отвечающий за декогеренцию при прохождении через биологический барьер, исчез. Не «забылся на секунду» — выпал, как зуб из десны. Вознесенский попытался обойти пробел, вывести параметр из соседних уравнений, но обнаружил, что и формула пороговой энергии инжектора стала расплывчатой. Цифры двоились в сознании, соскальзывали, как мокрый мел с грифельной доски.

Он открыл глаза. Правая рука, лежавшая на колене, мелко подрагивала. Левая оставалась неподвижной, прижатой к боку.

Тридцать дней. Может, меньше. Когнитивная деградация ускорялась нелинейно — сначала выпадали периферийные знания, потом начинало крошиться ядро. Через неделю он может забыть протокол стерилизации квантового канала. Через две — не сможет рассчитать дозировку криопротектора. А без точных расчётов «Второй сосуд» превратится в микроволновую печь для его собственного сознания.

Машина свернула во двор, окружённый трёхметровым бетонным забором с колючей проволокой. Никаких вывесок. Серое четырёхэтажное здание советской постройки, с узкими окнами, затянутыми металлической сеткой. На крыше — антенный комплекс, замаскированный под вентиляционные шахты. Спецобъект «Звезда».

Генерал Полуянов ждал у входа. Короткая шуба поверх формы, фуражка в руке, лицо обветренное, будто он только что с полигона. Рядом — двое автоматчиков в масках.

— Евгений Владимирович. — Полуянов не протянул руку. — У нас два часа сорок минут. После этого военный трибунал подписывает перевод Воропаевой в «Матросскую Тишину», и я уже ничего не смогу сделать. Даже с ордером Президента.

— Она говорила что-нибудь следователям?

Полуянов повёл его внутрь, через три поста контроля с магнитными рамками и сканерами сетчатки.

— Нет. Молчала четырнадцать суток. Потом попросила передать, что будет разговаривать только с вами. Лично. — Полуянов остановился перед лифтом, повернулся. — Мои следователи — не мальчики. Один из них двадцать лет работал с террористами. Воропаева за сорок минут разговора убедила его, что он мёртв. Не метафорически. Он начал писать завещание и звонить жене, чтобы попрощаться. Пришлось вызвать психиатра.

Женя промолчал. Он знал, на что способен агент Хроно-контроля с подготовкой по нейролингвистическому подавлению. В 2082-м такие методики преподавали на третьем курсе оперативной академии.

— Второй следователь, — продолжил Полуянов, нажимая кнопку вызова лифта, — после беседы с ней попытался пропустить себе пулю через висок в туалетной комнате. Охрана успела. Сейчас он в госпитале Бурденко, диагноз — острый диссоциативный эпизод. — Двери лифта разошлись. — Она не применяла физическое насилие. Она просто разговаривала. Я не знаю, что она им говорила, и не хочу знать. Но если она начнёт говорить с вами в том же ключе — у вас в кармане будет тревожная кнопка. Нажмёте — через восемь секунд в камере будет группа захвата.

Лифт пошёл вниз. Этажей не было — только цифры глубины: минус один, минус два, минус три.

— Она не будет давить на меня, — тихо сказал Женя. — Ей нужно от меня кое-что конкретное.

Полуянов посмотрел на него с выражением, которое у военных означает «я не верю, но спорить не буду».

Минус третий этаж. Коридор с бетонными стенами, освещённый тусклыми плафонами за решётками. Двери камер — стальные, с маленькими окошками. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции.

Полуянов остановился у последней двери, набрал код на электронной панели. Замок щёлкнул.

— Два часа сорок, — повторил генерал. — Я буду в комнате наблюдения. Камера пишется, звук пишется. Если она скажет что-то, что касается государственной безопасности, запись уйдёт в архив ФСБ, и я не смогу это остановить. Учитывайте.

Женя кивнул и вошёл.

Камера была маленькой — три на четыре метра. Бетонный пол, бетонные стены, покрашенные в грязно-зелёный цвет. Нары с тонким матрасом. Стол, привинченный к полу. Два стула. Ни окна, ни чего-либо, что можно было бы использовать как оружие.

Алина Воропаева сидела на нарах, прислонившись спиной к стене. Серая роба арестанта висела на ней мешком — она похудела за две недели изоляции. Волосы, когда-то тёмные и длинные, были коротко острижены, как требовал тюремный регламент. Скулы выступали резко, под глазами залегли тени. Но глаза — карие, с почти чёрной радужкой — были ясными и настороженными. Она не поднялась при его появлении. Просто смотрела.

Женя сел на стул напротив. Левая нога не слушалась, и ему пришлось помочь ей правой рукой, переставив ступню на пол. Это движение заняло три секунды. Алина следила за каждым из них.

— Парез левой конечности, — сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания, но чётким. — Моторная афазия, частично компенсированная. Асимметрия зрачков. Ты деградируешь быстрее, чем рассчитывал.

Женя не ответил. Он ждал.

Алина наклонила голову, изучая его так, как патологоанатом изучает препарат.

— Ты не Климов, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Климов не знал, что такое моторная афазия. Климов не перенёс бы операцию на супраклиноидной аневризме, руководя ею дистанционно через софт микроскопа. И Климов не пришёл бы сюда за кодами Хроно-контроля, потому что не знал бы, что они существуют. — Она помолчала. — Марк Саламонович. Я думала, ты старше. В смысле — в этом теле ты выглядишь как первокурсник.