Ярослав Северцев – Первокурсник из будущего. Том 3 (страница 2)
— Евгений Владимирович, у нас проблемы, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. — Из Мэрии пришел неофициальный запрос. Шахов-старший инициировал внутреннюю проверку целевого использования бюджетных средств Института. Он поднимает архивы по закупкам криогенного оборудования и квантовых инжекторов. Напрямую закрыть нас из-за президентского иммунитета он не может, но бьет по логистике. Поставки жидкого азота для блока Б-3 заблокированы на таможенном терминале.
Женя остановился, тяжело опершись здоровой правой рукой на дверной косяк.
— Под каким предлогом?
— Формальная проверка безопасности, — Кристина чуть понизила голос. — После инцидента с его сыном Денисом. Шахов пошел ва-банк, используя смерть мальчика как таран.
Женя медленно выдохнул. Без жидкого азота и криогенных контуров запуск проекта «Второй сосуд» станет невозможным — квантовая матрица переноса сознания просто сгорит от теплового взрыва в первые три секунды работы.
— Кристина, зайди, — хрипло выговорил он, открывая дверь электронным ключом-картой. — Запри дверь.
Он сел в глубокое кожаное кресло, стараясь спрятать неподвижную левую руку под стол. За панорамным окном коридора Сколково медленно кружили хлопья снега. Паутина интриг вокруг Института начинала затягиваться, а его собственный мозг — превращаться в соединительную ткань.
Он посмотрел на свои руки. Правая — послушная, живая. Левая — чужая, с едва заметным синюшным оттенком у основания ногтей. Большой палец периодически совершал короткие, непроизвольные приведения к ладони.
Игра наперегонки со смертью началась. И он уже проигрывал первый раунд.
ГЛАВА 2. Номенклатурный щит
Кабинет директора Международного Института Нейропластичности в Сколково проектировался по канонам скандинавской архитектуры: панорамное остекление в пол, матовый серый керамогранит с подогревом, мебель из мореного дуба и ни одного прямого угла. Интерьер транслировал одну мысль — здесь живёт будущее.
Сейчас это будущее сидело в глубоком кожаном кресле и с трудом удерживало равновесие.
Марк Саламонович Вознесенский смотрел на свои руки. Правая ладонь — тёплая, послушная. Левая — бледная, прохладная, с синюшным оттенком у основания ногтей. Большой палец совершал короткие, непроизвольные приведения к ладони.
— Евгений Владимирович, машина Владимира Сергеевича прошла первый пост охраны, — тихий голос Кристины Шестаковой из селектора интеркома заставил Женю вздрогнуть. — Генерал Полуянов выделил три машины сопровождения. Отец едет к нам напрямую из Белого дома. Без прессы и помощников.
— Принял, Кристина. Проводи его сразу ко мне.
Сказать фразу удалось со второй попытки — речевой аппарат Климова буксовал. За левой височной костью медленно раздувалась тупая пульсирующая боль.
Через семь минут двойные дубовые двери кабинета плавно разошлись.
Владимир Сергеевич Климов, исполняющий обязанности министра здравоохранения Российской Федерации, вошёл размашистым тяжёлым шагом. Тёмно-серый костюм-тройка, галстук, зафиксированный золотым зажимом, в руке — тяжёлый кожаный портфель с тиснёным гербом министерства. За последние недели Климов-старший словно помолодел — развернул плечи и приобрёл ту самую номенклатурную монолитность, которая отличает чиновников высшего эшелона. Он больше не был напуганным бизнесменом. Он стал государственной фигурой.
— Женя. — Владимир Сергеевич бросил портфель на стол и внимательно посмотрел на сына. В его взгляде смешались гордость и тревога. — Ты понимаешь, что устроил твой фонд? Шахов-старший сегодня трижды выходил на трибуну во время закрытого селекторного совещания Правительства. Он утверждает, что твой институт в Сколково — это бесконтрольная биологическая угроза, прикрытая липовыми указами.
Женя попытался подняться, чтобы поприветствовать отца, но левая нога предательски подогнулась в колене. Пришлось опереться правой рукой о подлокотник кресла, чтобы не рухнуть обратно. Это движение не укрылось от взгляда министра. Владимир Сергеевич прищурился.
— Садись, не вставай. — Климов-старший опустился в кресло напротив, положив руки на стол. — Что у тебя с ногой? Кристина сказала, что ты переутомился на демонстрационной операции. Но я вижу асимметрию плечевого пояса. Ты хромаешь, Женя. И цвет лица… Ты сдал назад. Нанофильтры и вакцина выжали из тебя все соки?
— Ерунда, — хрипло бросил Женя, стараясь говорить быстрее, чтобы скрыть парез. — Обычный поствакцинальный синдром. Высокий титр антител даёт перекрёстную реакцию. Пройдёт через неделю. Сейчас не об этом. Шахов перекрыл таможню.
Владимир Сергеевич вздохнул, открыл портфель и достал плотную распечатку с красным штампом «Для служебного пользования».
— Он действует юридически грамотно. — Тихий голос министра стал суше. — Формально Мэрия не имеет права вмешиваться в работу Сколково. Но Шахов задействовал Центральную акцизную таможню и Ростехнадзор. Твой груз — двенадцать тонн сжиженного медицинского азота и три комплекта квантовых инжекторов немецкого производства — задержан на СВХ «Гусар» под Одинцово.
— На каком основании?
— На основании статьи 249 Таможенного кодекса ЕАЭС. — Отец отчеканил формулировку, как приговор. — Несоответствие кодов ТН ВЭД. Твои логисты заявили инжекторы как гражданское лабораторное оборудование. А Ростехнадзор по указке Шахова выдал экспертное заключение, что эти приборы могут быть использованы для создания криогенного оружия или генетических модификаций первого класса опасности. Груз заблокирован до полной государственной экспертизы. А это — от шести месяцев до года.
Женя замер. Полгода. У него не было этих шести месяцев.
Он попытался сформулировать ответ, построить сложную юридическую контратаку, задействовать указы Президента об особом статусе Сколково. Но слова начали рассыпаться прямо в сознании.
Марк Саламонович с ужасом понял, что видит буквы и смыслы, но не может собрать их в синтаксическую цепь. В лобной доле словно лопнула невидимая плотина.
— Шахов должен… — выговорил Женя, но вместо слова «понимать» из его рта вырвалось рваное: — По-ни-ма… по-ни-ма-то соображать. Азот… это… холодный субстрат для… для…
Он замолчал, судорожно глотая воздух. Правая рука начала мелко подрагивать. Он хотел сказать «для охлаждения квантовой матрицы контура переноса», но вместо этого возникла пугающая пустота. Слова «матрица», «контур», «охлаждение» исчезли из его активного лексикона, превратившись в блёклые, недоступные тени.
Владимир Сергеевич Климов медленно подался вперёд. Его номенклатурное лицо растеряло строгость. Как опытный управленец и человек, который сам едва не погиб от инсульта, он мгновенно распознал симптоматику. Перед ним сидел человек с классическими признаками острого очагового поражения головного мозга.
— Женя… — тихо, с придыханием произнёс министр, всматриваясь в зрачки сына. Левый зрачок Жени был расширен — умеренный мидриаз, признак раздражения глазодвигательного нерва. — Что с тобой происходит? Ну-ка, посмотри на мою руку. Посмотри на палец.
Владимир Сергеевич поднял указательный палец правой руки и медленно повёл им из стороны в сторону, проверяя конвергенцию. Глаза Жени следили за пальцем, но левое яблоко двигалось с явным осциллирующим опозданием.
— Ты умираешь? — голос министра дрогнул. В нём сейчас говорил отец, который совсем недавно обрёл заново переродившегося, гениального сына. — Это из-за прионов? Из-за той слепой операции, которую ты провёл Полуянову? Отвечай мне. Не смей молчать.
Женя зажмурился, сжав зубы. Мысли метались внутри черепа. «Я не твой сын, Владимир. Я — Марк Вознесенский. И мой мозг выгорает, потому что это тело слишком мало для моего разума!» — хотел крикнуть он. Но речевой центр выдал лишь глухой, гортанный хрип.
Тогда Женя резко вытянул правую руку, схватил со стола перьевую ручку «Montblanc» и перевернул лежащий перед ним лист таможенной декларации чистой стороной вверх. Снайперским, точным мануальным движением он начал писать на бумаге ровным почерком, изобилующим латинскими терминами:
«Диффузный склероз коры левого полушария. Апоптоз нейронов третьей и пятой цитоархитектонических зон. Скорость деструкции — 1,2% клеточного объёма в сутки. Моторная афазия Брока субкомпенсированная. Жить в этом теле с сохранением высшей когнитивной деятельности осталось 30–40 дней. Проект "Второй сосуд" — это единственная технологическая возможность сохранить мой разум через повторный нейро-перенос. Мне нужен этот жидкий азот. Без него контур сгорит, и я умру окончательно. Вытащи груз с таможни, отец. Сделай это ради будущего».
Владимир Сергеевич Климов читал текст, и его лицо становилось бледнее бумаги. Он перечитывал строчки трижды, вглядываясь в жёсткий почерк. Текст был написан с леденящей медицинской точностью и цинизмом, которые могли принадлежать только умудрённому опытом хирургу, привыкшему заполнять протоколы вскрытия.
Министр поднял глаза. Перед ним сидел Женя Климов, но взгляд этих глаз был чужим. В нём не было ничего от прежнего Женьки — прожигателя отцовских денег. На него смотрел холодный разум.
— Кто ты? — прошептал Владимир Сергеевич, и его голос сорвался на фальцет. Рука министра, лежащая на столе, заметно задрожала. — Ты не мой сын. Мой сын не знал, что такое апоптоз и миелиновые оболочки. Мой сын не умел писать латынью. Кто сидит в теле моего мальчика?