Ярослав Северцев – Первокурсник из будущего. Том 3 (страница 1)
Ярослав Северцев
Первокурсник из будущего. Том 3
ГЛАВА 1. Каротидный реверс
Запах озона, подогретого физраствора и свежего пластика коаксиальных кабелей стоял в седьмом операционном блоке Международного Института Нейропластичности. Декабрьское солнце едва пробивалось сквозь матовые стеклоблоки вентиляционного шлюза, оставляя на кафеле длинные полосы. На столе под бестеневыми лампами «Chromophare» лежал сорокапятилетний мужчина с гигантской мешотчатой аневризмой супраклиноидного отдела левой внутренней сонной артерии. Стенка сосуда в месте выпячивания истончилась до предела — любой скачок давления, и кровь разорвет этот барьер, устроив тотальное субарахноидальное кровоизлияние.
Марк Саламонович Вознесенский сидел на высоком винтовом стуле в трёх метрах от стола, скрытый за прозрачной поликарбонатной ширмой. Хирургический костюм глубокого синего цвета сидел на девятнадцатилетнем теле Евгения Климова. Внешне — главный директор Института, неприкасаемый кавалер ордена Мужества. Внутри биологического сосуда шла глухая катастрофа.
«Синусовый ритм — девяносто два. Давление — сто сорок на девяносто пять». Вознесенский попытался прижать подушечки пальцев правой руки к лучевой артерии на левом запястье. Левая рука не слушалась. Пальцы согнулись в неподвижный замок — «птичья лапа», а по тыльной стороне кисти пробегала фасцикуляция. Вегетативный признак гибели клеток моторной коры.
В левом ухе больше не зуммерило. Там стояла плотная, ватная тишина, прерываемая короткими вспышками шума в такт сокращениям миокарда. Левое полушарие стремительно склерозировалось. Плотность когнитивного потока семидесятилетнего академика выжигала незрелую кору вчерашнего мажора.
У операционного стола, прильнув к окулярам центрального микроскопа «Olympus Kinevo 900», стоял Никита Соколов. Движения парня стали скупыми, прецизионными. Рядом, на первом микроретракторе, дежурил академик Шестаков — послушно выполняющий функции рядового ассистента. Старик полностью капитулировал перед Вознесенским и теперь хватал каждое слово девятнадцатилетнего парня как истину в последней инстанции.
— Никита, — негромко произнес Женя в микрофон. Прокуренный юношеский баритон на долю секунды прервался — язык едва заметно запнулся на звуке «л». — Выходи в латеральную щель. Работать строго по сильвиевой линии. Рассекай арахноидальную оболочку микроножницами только после визуализации поверхностной средней мозговой вены. Не коагулируй мостиковые вены, иначе получим венозный инфаркт височной доли еще до клипирования.
— Вижу вену, Евгений Владимирович, — ответил Соколов, совершив микронное движение швейцарским биполярным пинцетом. — Провожу гидропрепаровку. Ввожу три кубика физраствора в субарахноидальное пространство. Очищаю поле от ликвора.
— Контролируй подачу, — чеканил Женя, сжимая правой рукой титановый пинцет в кармане халата. — Теперь выходи на передний наклоненный отросток. Нам нужен доступ к проксимальному контролю внутренней сонной. Шестаков, держите аспиратор строго под углом тридцать градусов к зрительному нерву. Не качать наконечником. Если заденете хиазму — пациент ослепнет на оба глаза до того, как очнется от наркоза.
Академик Шестаков вздрогнул, его седые усы под маской дернулись, но он зафиксировал руку с отсосом в указанной точке.
В окулярах микроскопа, транслирующего картинку на огромный 4K-монитор над столом, показалась пульсирующая стенка внутренней сонной артерии. Она была неестественно раздута, истончена, напоминала багровый пузырь. Сквозь её стенку просвечивал турбулентный ток крови, завихрения которого создавали критическое напряжение на адвентицию сосуда.
В этот момент внутри черепной коробки произошло то, чего Вознесенский панически боялся.
Яркая вспышка фотопсии разрезала сетчатку левого глаза, оставив после себя темное пятно скотомы. Пространство операционной перекосилось, левая нога потеряла чувствительность, став тяжелой, словно налитой чугуном. Вознесенский качнулся на стуле, едва не соскользнув на кафельный пол. Он попытался открыть рот, чтобы скомандовать «Стоп», но из горла вырвалось лишь глухое мычание. Мысли оставались четкими, структура операции стояла перед глазами в виде трехмерной схемы, но моторный центр речи — зона Брока в левой лобной доле — отключился под ударом ишемического апоптоза.
Тотальная моторная афазия.
Он стал заложником в собственном засыпающем теле.
На мониторе над столом Никита Соколов уже заносил окончатый клипс «Yasargil» над шейкой аневризмы. Его бранши были открыты. Одно неверное движение — и жесткий металл перекусит истонченную адвентицию артерии, устраивая в ране профузный фонтан под давлением в сто сорок миллиметров ртутного столба.
Никита в наушнике слышал только тяжелое, хриплое дыхание, сменяющееся свистом.
— Евгений Владимирович? — Соколов замер, его пинцет завис в миллиметре от блуждающего нерва. — Накладывать клипс? Угол правильный? Я не вижу проксимальный край шейки из-за нависания зрительного тракта. Евгений Владимирович, ответьте. Ситуация критическая, стенка истончена.
Женя сидел каменный, капли холодного пота катились по его бледному лицу. Он понимал: если Никита нажмет на рукоятку клипса прямо сейчас, вслепую, он неизбежно захватит в замок перфорирующие артерии задней соединительной ветви. Пациент получит тотальный ишемический инсульт ствола мозга прямо на столе.
Нужно было сказать одно слово: «Реверс». Повернуть ось микроскопа латерально на десять градусов, чтобы открыть слепую зону. Но речевой центр был заблокирован.
Используя уцелевшую правую руку, преодолевая сопротивление засыпающего подкоркового центра, Вознесенский выхватил из кармана смарт-терминал, соединенный через локальный Wi-Fi-канал с операционной системой микроскопа «Kinevo». Экран телефона двоился перед глазами, левый глаз видел лишь размытые контуры. Но пальцы правой руки, подчиняясь глубоким мануальным рефлексам, за секунду открыли инженерный терминал софта. Скользящий удар по сенсору, ввод резервного кода администратора.
Массивный металлический штатив робот-микроскопа над головой Шестакова плавно, с тихим гидравлическим свистом сместил оптическую ось ровно на двенадцать градусов латерально и на четыре градуса кзади.
Картинка на мониторе сместилась. В коаксиальном свете обнажился скрытый до этого слепой карман артерии. Никита Соколов отшатнулся от окуляров микроскопа, но тут же снова прильнул к ним. Прямо под браншами его титанового клипса лежала крошечная передняя ворсинчатая артерия, уходящая к внутренней капсуле мозга. Если бы он нажал на поршень рукоятки секундой раньше — сосуд был бы перебит, и пациент остался бы парализованным на всю жизнь.
— Боже… — прошептал Никита, вытирая плечом пот со лба. — Извините, Евгений Владимирович. Я понял. Вижу перфорант. Выделяю шейку аневризмы субмиллиметровым диссектором. Увожу ворсинчатую артерию из зоны зажима.
Соколов точным движением отвел микроскопический сосуд в сторону, завел клипс на истинную горловину пузыря и плавно разжал бранши. Металл защелкнулся с тихим, сухим звуком. Пульсация аневризмы прекратилась. Багровый пузырь опал, посинел и превратился в пустой кожный лоскут. Стенка внутренней сонной артерии восстановила свою анатомическую форму.
— Давление сто двадцать на восемьдесят. Ритм синусовый, стабильный, — голос врача-анестезиолога за ширмой разорвал тишину операционного блока. — Кровопотеря ноль. Коллеги, это победа.
Женя в своем кресле сделал глубокий, судорожный выдох. Блок в лобной доле медленно поддавался под напором пробивающегося кровотока по анастомозам правого полушария. Чувствительность в губах возвращалась со вкусом меди и игольчатого покалывания.
— Никита, — хрипло, едва разжимая челюсть, произнес Женя в микрофон. — Проведи контрольную допплерографию по ходу средней мозговой артерии. Убедись, что индекс пульсации не ниже нуля целых шести десятых. Шестаков, зашивайте твердую мозговую оболочку непрерывным швом нитью пролен четыре нуля. Без натяжения. И герметизацию — тахокомб на стыках, чтобы избежать ликвореи.
Шестаков кивнул, беря в руки иглодержатель и склоняясь над раной. Старый академик даже не посмотрел в сторону директора — он был увлечен финалом операции.
Женя медленно поднялся с винтового стула, опираясь правой рукой на спинку. Левая нога по-прежнему волочилась, превращая его походку в тяжелый, асимметричный шаг хромого. Он подошел к выходу из операционной, толкнув локтем герметичную дверь шлюза.
В предоперационном блоке он сорвал с себя маску. Лицо в зеркале над раковиной пугало бледностью и глубокими тенями под глазами. Операция была выиграна, но Марк Вознесенский знал: его личный хронометр запустил обратный отсчет. Четыре месяца сузились до нескольких недель. Тело Климова выгорало с геометрической прогрессией. Плотность взрослого разума уничтожала юный мозг, и если в ближайшие дни они не развернут подпольные контуры проекта «Второй сосуд», третий том его жизни завершится в патологоанатомическом отделении его собственного Института.
Выйдя в панорамный коридор административного крыла Сколково, Женя направился к своему кабинету. Каждый шаг давался с трудом, левая туфля шаркала по матовому керамограниту. Возле дверей кабинета уже ждала Кристина Шестакова. В строгом черном брючном костюме, с папкой документов в руках, она выглядела сосредоточенной. Теперь, когда она возглавляла международный юридический департамент фонда, её аналитический ум работал на полную мощность.