Ярослав Северцев – Первокурсник из будущего. Том 3 (страница 4)

— Мне семьдесят, — сказал Женя. Голос Климова звучал чужим даже для него самого. — И у меня осталось около месяца, прежде чем этот мозг превратится в губку. Поэтому давай без предисловий. Мне нужны коды доступа к репитерам хроно-поля. Все, которые ты помнишь.

Алина не шевельнулась. Её лицо не выражало ничего — ни страха, ни злости, ни облегчения от того, что её наконец навестил кто-то, кто понимает ситуацию. Это было лицо оперативника, который оценивает расклад.

— А что я получу?

— Жизнь.

— Конкретнее.

Женя сжал правую руку в кулак под столом, чтобы унять дрожь.

— Хроно-контроль ликвидирует предателей. Ты это знаешь лучше меня. В 2082-м протокол зачистки временных агентов — стандартная процедура. Если ты останешься в этом времени без защиты, кураторы найдут тебя. Не через год. Не через месяц. Через дни. Может, уже ищут.

— Знаю, — сказала Алина. — Именно поэтому я не отдам тебе коды просто так. Если я отдам их и стану бесполезной, ты не будешь заинтересован меня защищать. А если я умру до того, как ты запустишь свой «Второй сосуд», коды умрут вместе со мной. Я их нигде не записала. Они у меня в голове, и больше нигде.

Логика была безупречной. Вознесенский это понимал и одновременно ненавидел — потому что она была права.

— Что ты хочешь?

Алина сделала глубокий вдох, её грудь высоко вздымалась под серой робой.

— Второе условие: ты включишь в матрицу проекта «Второй сосуд» контур синхронизации для двоих, — тихо, но раздельно произнесла она. — Если твой перенос окажется успешным, и ты выживешь в новом теле — ты вытащишь и мой разум тоже. Хроно-контроль никогда не оставит меня в живых в этом времени после предательства. Я хочу уйти вместе с тобой, Вознесенский. В новое тело, в новую жизнь, куда угодно. Или мы побеждаем вдвоем, или сгораем прямо на операционном столе Сколково.

Тишина в камере стала плотной. Было слышно, как где-то далеко, на верхних этажах, хлопнула дверь.

Женя смотрел на Алину. В её глазах не было мольбы — только расчёт. Она просчитала ситуацию так же, как он: два человека, загнанных в угол одной и той же угрозой, с одним и тем же дедлайном. Поодиночке они обречены. Вместе — имеют шанс, который всё ещё близок к нулю, но не равен ему.

Контур синхронизации для двоих. Вознесенский перебирал параметры в уме, и каждый расчёт возвращал один и тот же результат: когнитивная нагрузка на квантовую матрицу возрастала не в два, а в четыре раза. Нелинейная интерференция двух сознаний в одном канале переноса создавала каскад декогеренции, который мог сжечь инжекторы за первые полторы секунды. В теории это было возможно — при идеальной калибровке, криогенном охлаждении до минус ста девяноста шести и полной совместимости нейронных паттернов донора и реципиента.

На практике это означало, что вероятность теплового взрыва матрицы возрастала с двенадцати до сорока семи процентов. Почти монетка.

Но без кодов Алины он не мог даже начать. Без репитерных ключей квантовый канал не откроется, и «Второй сосуд» останется грудью дорогостоящего металлолома в подземном блоке Сколково. А его мозг продолжит рассыпаться, день за днём, пока он не забудет, как его зовут.

— Совместимость нейронных паттернов, — сказал Женя, — потребует предварительного сканирования. Минимум шесть часов на МРТ с диффузионно-тензорной трактографией. Если коэффициент перекрытия синаптических карт окажется ниже нуля целых семидесяти трёх сотых, контур не удержит два сознания. Мы оба сгорим.

— Я знаю, — сказала Алина. — Я читала протоколы переноса. Не твои — те, что Хроно-контроль разработал для своих оперативников. У них коэффициент отсечки — шестьдесят восемь сотых. Они теряли одного из пяти.

— Я не Хроно-контроль. Я не теряю одного из пяти.

Алина впервые за весь разговор чуть изменила выражение лица. Не улыбка — что-то вроде признания.

— Именно поэтому я прошу тебя, а не их.

Женя опустил взгляд на свои руки. Правая — живая, с мелко дрожащими пальцами. Левая — неподвижная, бледная, с синюшными ногтями. Две руки. Два сознания в одном черепе, и одно из них уже наполовину мертво.

— Хорошо, — сказал он. — Я включаю контур синхронизации. Но у меня свои условия.

Алина ждала.

— Первое: коды ты передаёшь сейчас. Не после переноса, не после сканирования — сейчас. Все, которые помнишь. Я запишу их на защищённый носитель, и он уедет в Сколково до того, как тебя переведут в «Матросскую Тишину».

— А если ты не запустишь контур? Если матрица сгорит?

— Тогда мы оба проиграем, и коды не будут иметь значения. Второе условие: ты становишься вторым оператором переноса. Не пассивным грузом в канале, а активным со-оператором. Ты знаешь протоколы Хроно-контроля лучше, чем кто-либо в этом времени. Если во время переноса начнётся каскадная декогеренция, я не смогу стабилизировать канал в одиночку — у меня к тому моменту, возможно, не останется достаточно рабочей коры. Мне нужен второй разум в контуре, который сможет взять на себя коррекцию фазового сдвига.

Алина молчала долго. В коридоре за дверью послышались шаги — смена караула.

— Ты просишь меня залезть в квантовый канал и управлять процессом, который может испарить моё сознание, — сказала она наконец.

— Да.

— И если я откажусь?

— Тогда я уйду отсюда без кодов, ты через два часа окажешься в «Матросской Тишине», и кураторы Хроно-контроля достанут тебя там в течение недели. Я не смогу тебя защитить, потому что через месяц меня не будет.

Это не было блефом, и Алина это понимала. Вознесенский видел, как она просчитывает варианты — быстро, методично, без эмоций. Оперативник до мозга костей.

— Согласна, — сказала она. — Но я передаю коды устно. Никаких записей в твоих устройствах, пока я не увижу работающий контур синхронизации на сканировании. Если ты попытаешься снять их на диктофон или камеру — я замолчу, и ты не получишь даже первого хеша.

— Как я их запомню? Их, насколько я понимаю, несколько десятков.

Алина посмотрела на его правую руку.

— У тебя есть бумага и ручка?

Женя достал из внутреннего кармана блокнот и перьевую ручку. Положил на привинченный к полу стол.

Алина придвинулась к столу, взяла ручку правой рукой и начала писать. Почерк был мелким, быстрым, с наклоном вправо — почерк человека, который привык фиксировать информацию в полевых условиях. Строки квантовых хешей ложились на бумагу ровными колонками: шестнадцатеричные последовательности, разделённые косыми чертами, с контрольными суммами в конце каждого блока.

Она писала семь минут, не поднимая головы. Женя сидел неподвижно, контролируя дыхание и чувствуя, как левая височная область начинает пульсировать — предвестник мигрени после инсульта.

Наконец Алина отложила ручку. В блокноте было четыре страницы, исписанных от корки до корки.

— Тридцать два репитерных ключа, — сказала она. — Семь из них — для московского узла. Остальные — для региональных, включая уральский кластер. Контрольные суммы позволяют проверить целостность каждого блока. Если хоть один символ будет переписан с ошибкой, канал не откроется, и инжекторы уйдут в аварийный сброс.

Женя забрал блокнот, не открывая его.

— Сканирование — завтра утром, — сказал он. — Я пришлю за тобой транспорт. Полуянов обеспечит коридор.

— Полуянов не выпустит меня без санкции сверху.

— Санкция будет. У меня теперь есть исполняющий обязанности министра, который лично заинтересован в том, чтобы я выжил.

Алина кивнула, принимая информацию без удивления. Она откинулась на стену, и в её позе впервые проступила усталость — не показная, а настоящая, та, что накапливается в теле, когда адреналин отступает и остаётся только хронический недосып на бетонных нарах.

Женя поднялся, опираясь правой рукой о стол. Левая нога отозвалась тупой болью в колене, но выдержала вес. Он направился к двери.

— Вознесенский.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Кураторы знают о «Втором сосуде».

Женя повернулся. Алина сидела на нарах, обхватив колени руками. Её лицо было в тени, но глаза блестели.

— Они не в две тысячи восемьдесят втором, — сказала она тихо. — Они уже здесь. В две тысячи двадцать шестом. Минимум один оперативник внедрён в периметр Сколково. Я не знаю, кто именно — мне не дали эту информацию до того, как я перебежала. Но они знают о проекте. Они знают, что ты планируешь перенос. И они не будут ждать, пока ты запустишь контур.

Женя стоял у двери, сжимая блокнот с кодами в правой руке так, что костяшки побелели. Пульсация в виске усилилась, превращаясь в ритмичный удар.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что протокол зачистки временного сектора активируется только при подтверждённой угрозе целостности хроно-линии. А его активировали три дня назад. Я видела сигнал в камере — у меня встроена пассивная приёмная метка, они не успели её извлечь при аресте. Сигнал шёл на частоте Хроно-контроля. Изнутри периметра Сколково.

Женя открыл дверь. В коридоре стоял Полуянов, глядя на часы.

— Время вышло? — спросил генерал.

— Нет, — сказал Женя, проходя мимо него к лифту. — Время только началось.

Он нажал кнопку вызова, и пока двери лифта не закрылись, смотрел на бетонную стену коридора, за которой осталась Алина Воропаева. Тридцать два квантовых хеша в его кармане. Контур синхронизации для двоих, который может сжечь их обоих. И враг, который уже сидит внутри его собственного Института.