Ярослав Северцев – Лев Лакедемона. Восхождение на трон царя Спарты Леонида (страница 5)
– Слабый, – констатировал ирен. – Тебя убили бы в первый же день криптии (тайной охоты на илотов, которой занимались юноши, прошедшие агогу).
– Я не слабый, – выдавил Леонид. Голос звучал глухо, слова перемешивались с кровью из разбитого носа.
– Слабые говорят, что они сильные. Сильные молчат.
Ирен развернулся и пошел прочь. Леонид смотрел ему вслед. Спина наставника была прямой, шаги – размеренными. Каждое движение дышало уверенностью человека, который уже прошел через то, через что Леониду только предстояло пройти.
Он встал.
Это заняло много времени. Он вставал, падал, снова вставал. Пол был скользким от чьей-то крови и грязи. В углу казармы кто-то тихо плакал – новичок, такой же, как он. Леонид не обернулся. Жалость убивает. Он запомнил.
Наконец он выпрямился во весь рост. Стены казармы были каменными, без окон. Свет проникал только через узкие щели под крышей – тусклый, серый, рассветный. В углу стояли деревянные циновки, на которых спали мальчишки. Их было человек двадцать. Все в одинаковых грубых туниках, все с остриженными наголо головами.
Один из них, худой и веснушчатый, сидел на своей циновке и смотрел на Леонида.
– Ты сын царя? – спросил он шепотом.
– Да.
– А меня зовут Алкей. Мой отец – гончар. Делает амфоры (большие глиняные сосуды для вина и масла). Хорошие амфоры. Но он не царь.
– Это не важно, – сказал Леонид.
– Важно, – Алкей усмехнулся. – Тебя будут бить чаще. Сыновей царей бьют больше всех. Чтобы никто не думал, что им что-то прощают.
Леонид сел на соседнюю циновку. Она была жесткой и пахла плесенью.
– Эвриад, – сказал он. – Он тоже сын аристократа?
– Эвриад? – Алкей скривился. – Его отец – один из геронтов. Богатый. Он здесь главный среди младших. Его боятся.
– Я его не боюсь.
– Зря. Он убьет тебя, если ты не будешь бояться.
– Он уже пытался. Я жив.
– Пока да.
Алкей замолчал. Леонид лег на циновку и закрыл глаза. Спать хотелось невыносимо, но тело не слушалось. Боль пульсировала в висках, в носу, в груди. Он лежал и слушал, как плачет мальчик в углу.
Потом плач прекратился. Кто-то подошел к плачущему. Раздался глухой удар – ногой по животу. Ирен вернулся.
– В агоге не плачут, – сказал он равнодушно. – Запомните это все. Слезы – позор. Позор наказывается.
Наступила тишина. Даже тот мальчик перестал всхлипывать.
Первый день в агоге начался с черной похлебки.
Ее принесли в большом глиняном котле двое илотов (государственных рабов, в основном из покоренной Мессении) – молчаливые, сгорбленные, с лицами, на которых застыло выражение вечной покорности. Запах от похлебки шел такой, что у Леонида свело желудок. Пахло уксусом, кровью и чем-то горелым.
– Мелас зомос (черная похлебка – основная еда спартанцев), – сказал ирен. – Ваша еда. Ваша жизнь. Кто не ест – тот слаб. Слабых мы выгоняем.
Мальчишки выстроились в очередь. Каждому наливали в глиняную миску половник густой, темно-коричневой массы. Алкей взял свою миску, понюхал и побледнел.
– Это вообще можно есть? – прошептал он.
– Ешь, – сказал Леонид.
Он отхлебнул из своей миски. Вкус был отвратителен – соленый, кислый, с привкусом свиного жира и уксусной кислоты. Леонид заставил себя проглотить. Желудок сжался, норовя вытолкнуть еду обратно. Он сжал челюсти и сделал еще глоток.
Рядом Алкей поперхнулся. Похлебка потекла по его подбородку, смешиваясь со слезами.
– Я не могу, – прошептал он. – Это же… это…
– Можешь, – сказал Леонид. – Смотри на меня.
Он поднес миску ко рту и выпил остатки одним долгим глотком. Желудок скрутило, но он удержал. Поставил миску на пол. Вытер рот тыльной стороной ладони.
Ирен, стоявший в углу, наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но что-то в глазах изменилось. Едва заметно.
Алкей, глядя на Леонида, тоже начал пить. Он давился, кашлял, но пил. Когда миска опустела, он поставил ее рядом с миской Леонида и выдохнул.
– Ты сумасшедший, – сказал он.
– Я голодный, – ответил Леонид.
После завтрака – если это можно было назвать завтраком – ирен построил их во дворе.
Двор был залит утренним солнцем, но камни под ногами оставались холодными. Леонид стоял босиком и чувствовал, как холод проникает сквозь ступни, поднимается по ногам, сковывает тело.
– Семь лет, – сказал ирен, прохаживаясь перед строем. – Вам по семь лет. Вы ничто. Вы даже не паисы (дети, щенки – низшая ступень в агоге). Вы ниже паисов. Вы – грязь под моими ногами.
Он остановился перед Леонидом.
– Твое имя?
– Леонид.
– Леонид? – ирен наклонил голову. – Лев? Ты думаешь, ты лев?
– Я сын царя.
– Здесь нет царей. Здесь есть только агоге. И закон. Закон один: сильный живет, слабый умирает.
Он прошел дальше, к Алкею.
– Твое имя?
– Алкей, – голос Алкея дрожал.
– Сын гончара?
– Да.
– Твой отец лепит горшки. А ты будешь лепить свое тело. Из глины и крови.
Ирен вернулся в центр строя.
– Правила. Вы будете есть то, что дают. Спать там, где укажут. Ходить босиком. Носить одну тунику – зимой и летом. Вы будете молчать, когда старшие говорят. Вы будете стоять, когда старшие сидят. Вы будете терпеть боль, когда старшие приказывают.
Он выдержал паузу.
– Кто нарушит правила – будет наказан. Наказание – плети. У алтаря Артемиды Орфии (святилище Артемиды, где проводились публичные порки мальчиков).
– А если убежать? – спросил кто-то из строя.
– Убежать нельзя, – ирен улыбнулся. – Вокруг горы. В горах – волки и илоты. Илоты ненавидят спартанцев. Если они поймают беглеца – убьют. Медленно. С удовольствием. Так что бегите. Я разрешаю.
Никто не пошевелился.
– Хорошо, – сказал ирен. – Теперь – пирриха (военный танец с оружием для развития координации).
Он бросил на землю деревянные мечи. Короткие, тяжелые, с затупленными краями.
– Каждый берет. Вы будете танцевать. Пока не упадете.