Ярослав Северцев – Лев Лакедемона. Восхождение на трон царя Спарты Леонида (страница 3)
– Ты позволил себя толкнуть. Дважды. Ты не уклонился. Ты не защитился. Ты просто… укусил, как загнанная крыса.
– Я сделал больно.
– Этого мало. В бою мало сделать больно. Нужно убить. Быстро. Пока противник не убил тебя.
Анаксандрид сел рядом с сыном. От него пахло дорожной пылью и потом.
– Знаешь, почему ты проиграл? – спросил он.
– Я слабее.
– Нет. Ты проиграл, потому что пожалел его.
Леонид поднял голову.
– Что?
– Ты укусил его. Он закричал. Ты ослабил хватку. Ты хотел, чтобы он убежал, а не чтобы он упал замертво. Жалость, Леонид. Жалость убивает.
– Но он же…
– Он твой враг. Неважно, что он ребенок, что он плачет, что он слабее, чем кажется. Враг есть враг. Если ты не убьешь его сегодня, завтра он приведет десятерых и убьет тебя.
Леонид молчал. Ему было семь лет, и он не понимал жестокости отца. Но он запомнил каждое слово.
– Жалость убивает, – повторил он.
– Запомни это, – сказал Анаксандрид. – В агоге тебя будут учить многому. Но главное ты должен выучить сам. Спарта не жалеет слабых. Спарта убивает их.
Царь встал и ушел в дом.
Леонид остался на камне. Солнце садилось за Тайгетом, и тени становились длинными, как пальцы мертвецов. Мальчик смотрел на закат и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не ломается – меняется.
Он сжал кулаки. Костяшки побелели.
– Никого, – сказал он вслух. – Никогда.
В ту ночь ему приснился сон.
Ему снилось, что он стоит на краю пропасти. Внизу, в темноте, лежат дети – те, кого не приняли геронты. Они тянут к нему руки, кричат, плачут. Он смотрит на них и чувствует… ничего.
Потом из темноты выходит лев. Огромный, с черной гривой и глазами, горящими как угли. Лев смотрит на Леонида, и Леонид смотрит на льва.
– Ты боишься? – спрашивает лев.
– Нет, – отвечает Леонид.
– Ты должен бояться. Я твоя смерть.
– Тогда убей.
Лев прыгает. Леонид просыпается в холодном поту.
Сердце колотится так сильно, что кажется, сейчас выскочит из груди. Мальчик сидит на постели, сжимая одеяло, и слушает тишину.
За стеной храпит Клеомен. Где-то в соседнем доме плачет ребенок.
Леонид ложится обратно и закрывает глаза.
Он не плачет. Он никогда не плачет.
На следующее утро Анаксандрид позвал сыновей.
Клеомен, Дорией и Леонид стояли перед отцом во дворе. Царь был в полном вооружении – бронзовый панцирь, шлем с гребнем, копье в руке. Он выглядел как бог, сошедший с Олимпа.
– Скоро Леонид пойдет в агогу, – сказал он. – Вы оба прошли через это. Вы знаете, что его ждет.
Клеомен кивнул. Дорией усмехнулся.
– Он выживет, – сказал Дорией. – В нем есть злость.
– Злости мало, – ответил Анаксандрид. – Нужна выдержка. Нужна сталь. – Он посмотрел на Леонида. – Ты готов?
– Да, – сказал Леонид.
– Ты боишься?
– Да.
Анаксандрид удивился. Честность была редкой в Спарте.
– Чего?
– Не знаю. Всего. Темноты. Боли. Смерти. – Леонид помолчал. – Но я все равно пойду.
– Почему?
– Потому что я спартанец.
Царь смотрел на сына долго. Потом опустил копье и положил руку на его плечо.
– Это правильный ответ, – сказал он. – Страх – не позор. Позор – бежать от страха. Ты останешься. Ты выдержишь.
Он повернулся к старшим сыновьям:
– Запомните. Этот мальчик слабее вас. Младше. Но у него есть то, чего нет у вас.
– Что? – спросил Клеомен.
– Он знает, что он ничто. И он готов стать всем.
Анаксандрид ушел.
Трое братьев остались стоять во дворе. Клеомен и Дорией переглянулись.
– Ничто, – повторил Дорией. – Отец прав. Ты ничто, Леонид.
– Да, – сказал Леонид. – Но я стану всем.
Он развернулся и ушел.
Клеомен смотрел ему вслед. В его глазах загорелся холодный огонь – огонь ревности. Он был первым сыном, будущим царем. Но почему-то отец смотрел на третьего так, как никогда не смотрел на него.
– Он опасен, – тихо сказал Клеомен.
– Он ребенок, – ответил Дорией.
– Дети вырастают.
Клеомен ушел в дом, оставив брата одного.
Через три дня Леонида забрали в агогу.
Это случилось на рассвете. За ним пришел пэдоном (воспитатель в агоге, обычно опытный воин, отвечавший за группу мальчиков) Талфибий – старый воин с лицом, изрезанным шрамами, и руками, покрытыми мозолями. Он не сказал ни слова. Просто взял мальчика за руку и вывел из дома.
Мать смотрела из окна. Она не плакала. В Спарте матери не плачут, когда их сыновей забирают в казармы.