Ярослав Северцев – Исповедь дочери мента (страница 1)
Ярослав Северцев
Исповедь дочери мента
Пролог
Москва, 1996 год. Март.
Кровь липнет к пальцам.
Ева смотрит на свои руки и не понимает, чья это кровь. Её? Каза? Той дуры с пистолетом, которая лежит сейчас на бетонном полу и смотрит в потолок остекленевшими глазами?
В ушах звенит. Где-то далеко, как сквозь вату, слышны крики, топот, лязг металла. Перестрелка кончилась. Или ещё нет? Она не может вспомнить.
Она сжимает пальцы. Кровь теплая. Липкая. Чужая.
– Ева! – голос Каза рвет тишину. Хриплый, злой. Он стоит на коленях в трех метрах от неё, прижимая руку к плечу. Сквозь пальцы сочится темное. – Ева, брось!
Она смотрит на свою руку. Пистолет. ТТ, тяжелый, чужой. Она держит его. Когда она его взяла? Она помнит только лицо Вики. Ласточка. Подруга. Та самая, с которой они когда-то ели доширак в общаге и мечтали о красивой жизни.
Вика смотрит в потолок. Из груди торчит рукоятка ножа. Не пистолет. Нож. Ева не помнит, чтобы брала нож.
– Ева! – Каз уже рядом, выворачивает ей пальцы, забирает оружие. – Твою мать, девочка, ты чего?
Она смотрит на него. В его глазах – что-то новое. Не похоть, не злость, не привычное холодное превосходство. Там страх. За неё.
– Я хотела красивую жизнь, – говорит она, и голос звучит чужеродно, будто не её. – Я её получила.
Каз сжимает её лицо ладонями, заставляя смотреть на него.
– Ты жива, поняла? Жива. Это главное. Всё остальное – мусор.
Она кивает. Не потому, что верит. Потому что сил нет даже на то, чтобы качать головой.
Где-то вдалеке завывают милицейские сирены. Или скорая. Или смерть.
Ева закрывает глаза.
Акт первый: Голод
Глава 1. Хрущевка на окраине
Москва, 1993 год. Ноябрь.
Окна в кухне запотели так, что не видно двора.
Ева сидит на подоконнике, курит «Винстон» без фильтра, смотрит, как тает снег на стекле. За спиной отец гремит кастрюлями. Пахнет дешевым супом из пакетика и еще чем-то кислым – то ли от тряпки, то ли от него самого.
Виктор Глебович Вельтман в майке-алкоголичке, с синяком под глазом, который он не объясняет, но она знает: вчера был «разбор» в отделении. Кто-то из новых, кто не уважает старую гвардию.
– Есть будешь? – спрашивает он, не оборачиваясь.
– Не хочу.
– А надо. Вон какая худая. Кожа да кости.
Она не отвечает. Смотрит на свои ногти. Лак облез, кутикула растрепалась. Вчера она пыталась привести себя в порядок перед вечеринкой, но нормального маникюрного набора нет. Как и нормальной косметики. Как и нормальной жизни.
Виктор ставит перед ней тарелку с мутным супом. Рядом – кусок черного хлеба. Настоящее пиршество.
– Спасибо, – говорит она механически.
– Не за что.
Он садится напротив. Руки у него крупные, с въевшейся грязью под ногтями. Когда-то эти руки ловили опасных преступников. Теперь они открывают консервные банки.
– Ты вчера где была? – спрашивает он, не глядя.
– У Вики.
– У Вики. Ага. – Он поднимает глаза. Серые, усталые, но цепкие. Ментовские глаза. – Вика мне звонила. Спрашивала, где ты. Сказала, что ты ушла от неё в десять вечера и не вернулась.
Ева замирает. Ложка застывает в воздухе.
– Ты была в «Арлекино», – ровно говорит отец. – Это кооперативное кафе на Ленинском. Там собираются коммерсы и… не очень хорошие люди.
– Я была с подругой.
– Я знаю, с кем ты была. С Эдуардом Рахлиным. Я смотрел его досье вчера.
Ева откладывает ложку. Сердце колотится где-то в горле, но она держит лицо.
– Ты следишь за мной?
– Я забочусь о тебе, дура! – Виктор вдруг взрывается, встает, опираясь руками о стол. – Ты понимаешь, кто это? Рахлин? Это банкир, который кормит бандитов. У него на счетах кровь. Он держит под собой пол-Москвы. И ты, моя дочь, ты приходишь к нему, как…
– Как кто? – Ева встает. Она выше отца. Вся в мать – высокая, тонкая, с тяжелыми светлыми волосами и глазами, которые сводят мужиков с ума. Она знает это. Пользуется этим. Сейчас – тоже. – Как проститутка? Договаривай, папа.
Виктор молчит. Губы его трясутся.
– Я не спала с ним, – Я просто была на вечеринке. Он никого не трогал.
– Пока.
– Папа, мне двадцать два года. Я совершеннолетняя. Я могу сама решать, с кем мне пить кофе.
– Он предложил тебе работу? – Виктор садится, устало потирая лицо. – Секретаршей? Помощницей? С зарплатой в три моих?
Ева молчит. Это правда. Рахлин предложил. Вчера, когда провожал до такси, сунул в руку визитку. «Позвони, красавица. Для таких, как ты, у меня всегда найдется место».
– Не звони ему, – говорит Виктор тихо. – Умоляю. Не надо.
– А что мне делать? – она выкрикивает это, и голос ломается. – Сидеть здесь? Ждать, пока ты сдохнешь от цирроза? Или пока мне не стукнет тридцать и я стану старой девой, которая никому не нужна? Я хочу жить, папа! Понимаешь? Жить!
– А я хочу, чтобы ты была жива! – он кричит в ответ, и в глазах его – такая боль, что Ева отступает на шаг.
В комнате тишина. Только часы тикают на стене. И за окном – гул мотора, чужая жизнь, которая проносится мимо, не замечая их.
– Я не буду тебе мешать, – говорит Виктор, опуская голову. – Но запомни, Ева. Ты – дочь мента. В этом городе для тебя нет ничего страшнее, чем твоя собственная красота. Потому что за неё убивают.
Он выходит из кухни. Через минуту из комнаты доносится звук открываемой бутылки.
Ева смотрит в окно. На снег. На чужую жизнь.
Достает из кармана визитку. Картон плотный, дорогой. Буквы золотые.
Она переворачивает визитку. На обороте – номер пейджера. И приписка от руки: «Жду».
Она закрывает глаза. Вспоминает вчерашнее. Ресторан, шампанское, дорогие платья. Как Рахлин смотрел на неё – как на вещь, которую хочет купить. Но не как на дешевку. Как на что-то ценное.
Она убирает визитку в карман.
Завтра она позвонит.
Глава 2. Цена вопроса
Офис Рахлина находился в центре, в здании бывшего НИИ, которое теперь называлось «Бизнес-центр „КапиталЪ“».
Ева стояла у входа и смотрела на черные тонированные стекла. На себе она чувствовала взгляды прохожих – мужики оборачивались, женщины щурились с завистью. На ней было пальто, которое она взяла у Вики. Длинное, кашемировое, болотного цвета. Вика отдала его со словами: «Ты в нем лучше смотришься, а мне всё равно эти мужики не дают того, что тебе».