Ярослав Северцев – Гром Бестужевых (страница 3)
Голос был ровным. Слишком ровным.
– Прощай, Александр.
Она ушла. Дверь закрылась.
Александр остался один. Он смотрел на Неву, на чёрную воду, которая текла, не останавливаясь, не спрашивая ни у кого позволения.
Он поднял руку. Попытался вызвать искру.
Ничего.
Он ударил кулаком по мраморным перилам. Раз, другой. Кровь потекла по пальцам, капая вниз, в темноту.
Сила была внутри. Он её чувствовал. Но она не шла. Не слушалась. Она была там – тупая, тяжёлая, мёртвая.
Как пепел.
Александр опустил голову и впервые за этот вечер позволил себе то, что запрещал всегда.
Он заплакал.
Глава 3. Три года спустя
Имение Бестужевых, Тульская губерния
Май 1894 года
Дождь шёл третий день подряд.
Александр сидел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу. За окном было серо. Деревня, конюшни, поля – всё превратилось в одно мокрое, размытое пятно. Где-то там, за тучами, должно было быть солнце. Он уже забыл, как оно выглядит.
Три года.
Три года прошло с того вечера, когда его искра погасла перед глазами всей империи. Три года, как он сидит в этом имении, забытый всеми, кто когда-то называл себя друзьями. Три года, как отец не произнёс в его сторону ни слова, кроме приказов по хозяйству.
Александр поднял руку. Между пальцами – ничего. Он попытался снова. Та же пустота.
Он опустил руку.
В дверь постучали.
– Войдите.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Ефим, старый камердинер, доставшийся ему ещё от матери. Лицо у Ефима было виноватым, что в последнее время случалось часто.
– Барин, – камердинер помялся. – Там это… господин Григорий приехали.
Александр почувствовал, как внутри что-то сжалось.
– Дядя?
– Они самые. Спрашивают вас.
– Пусть войдут.
Ефим поклонился и вышел. Александр провёл рукой по волосам, одёрнул рубаху. Не то чтобы ему было важно, как он выглядит перед дядей. Просто старый инстинкт – перед Бестужевым нужно выглядеть достойно.
Григорий вошёл в комнату с видом человека, который делает одолжение, просто переступив порог.
Он был старше отца лет на пять, но выглядел моложе – гладко выбритое лицо, живые глаза, мундир с иголочки, ордена на груди. В отличие от Михаила Бестужева, который после позора сына почти перестал появляться в свете, Григорий, казалось, расцвёл. Он часто бывал в Петербурге, вхож в лучшие дома, его имя упоминали в связи с Волконскими.
– Саша! – Григорий распахнул руки для объятия. – Ну как ты, племянник?
Александр не двинулся с места. Григорий опустил руки, не смутившись.
– Здравствуй, дядя.
– Здравствуй, здравствуй. – Григорий оглядел комнату с притворной печалью. Взгляд скользнул по старой мебели, пыльным книгам, немытой посуде на столе. – Всё ещё… без силы?
– Всё ещё.
– Жаль, жаль. А я к тебе с вестями. – Григорий уселся в кресло, не дожидаясь приглашения. – Хорошими вестями не назовёшь, но ты должен знать.
Александр сел напротив, сложив руки на груди.
– Слушаю.
– Лизавета-то наша… Волконская… замуж вышла. За князя Трубецкого. Свадьба была пышная. Весь Петербург гулял.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Александр чувствовал, как дядя наблюдает за ним, ждёт реакции.
Он не дал её.
– Я знаю, – сказал он ровно. – Это было два года назад.
Григорий на миг растерялся, но быстро взял себя в руки.
– Ну да, ну да. Просто подумал, ты захочешь… ну, знать, как она.
– Как она?
– Хорошо. В роскоши. Муж её – сильный маг, землистый. Уровня Молниевика, говорят. Волконские довольны союзом. Укрепили связи. А ты, Саша…
– Что я?
– Ты, – Григорий вздохнул с преувеличенной жалостью, – ты здесь. Один. Без силы. Без будущего.
Александр молчал. В груди закипало что-то тёмное, но он держал лицо.
– Зачем приехал, дядя?
– Да вот, проведать. Брат мой, отец твой, всё в делах, а я решил… может, нужда какая? Деньги? Связи? Ты только скажи.
– Не нужно.
– Ну как знаешь. – Григорий поднялся, одёрнул мундир. У дверей обернулся. – А знаешь, что говорят в Петербурге? Говорят, Бестужевы кончились. Что род угас. А жаль. Великое было имя.
Он улыбнулся. Улыбка была доброжелательной, заботливой. И от этого становилось тошно.
– Передавай отцу привет, – бросил Григорий и вышел.
Александр остался сидеть. Слышал, как внизу хлопнула дверь, заскрипели колёса экипажа.
Он поднял руку. Сжал кулак. Разжал.
Ничего.
Он ударил по столу. Чашка подскочила, опрокинулась, чай разлился по бумагам. Александр смотрел на коричневые разводы и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал воли три года.
Ярость.
Не на дядю. Не на Елизавету. На себя. За то, что сидит здесь. За то, что смирился. За то, что позволил им всем думать, будто он конченый человек.
– Барин? – Ефим заглянул в дверь, увидел разлитый чай, опрокинутую чашку. – Может, помочь?
– Оставь меня, Ефим.