Ярослав Северцев – Гром Бестужевых. Том 2 Грозовой предел (страница 4)
Октябрь 1891 года. Волконский Григорию: «Твой брат подозревает. Он расспрашивал слуг. Нужно что-то делать».
Декабрь 1891 года. Григорий Волконскому: «Я сказал брату, что Александр сам виноват в своём позоре. Что он не тренировался, что он испугался. Михаил поверил. Он всегда верит мне».
Александр сжал кулак. Пальцы хрустнули.
Отец верил ему. Родному брату. А тот предал. Сначала меня. Потом отца. Потом…
Он перевернул страницу.
Август 1894 года. Григорий Волконскому: «Михаил узнал правду. Он нашёл старые письма. Нужно убрать его. Яд — самый надёжный способ. Или ты предпочитаешь магию?»
Сентябрь 1894 года. Волконский Григорию: «Яд. Магия оставляет следы. Я пришлю человека с флаконом. Сделай так, чтобы это выглядело как сердечный приступ».
Александр закрыл письма. Руки тряслись. Не от страха — от ярости, которую он едва сдерживал.
— Это доказательства, — сказал старик. — Их достаточно, чтобы казнить Григория.
— Недостаточно, — ответил Александр. — Волконский купит судей. Император умрёт. Новый государь не станет рисковать войной с родами ради одного князя.
— Что ты будешь делать?
— Я буду ждать, — сказал Александр. — Как сказал Левашов. Ждать момента, когда Волконские оступятся. И тогда ударю.
— А Елизавета?
Александр посмотрел на дверь, за которой скрылась она.
— Елизавета… — он помолчал. — Елизавета сделала свой выбор. Неважно, какой. Я сделал свой.
Он спрятал письма в шкатулку — ту самую, от матери, и поставил её на стол.
За окном светало. Снег перестал.
Глава 3. Смерть императора
Зимний дворец
20 октября 1894 года
В Петербурге говорили только об одном: государь умирает.
Александр III, которого называли Миротворцем, который правил тринадцать лет, который видел империю на пике могущества, лежал в своей спальне в Ливадии — далеко от столицы, в Крыму, где надеялся спастись от болезни. Врачи сказали: дни сочтены.
Александр узнал об этом от Ефима, который принёс утренние газеты.
— Вот, ваше сиятельство, — старый слуга положил на стол «Петербургские ведомости». — Пишут, что государь причастился. Что скоро конец.
Александр пробежал глазами заметку. Ни имён, ни подробностей — только казённые фразы: «Его Императорское Величество изволит чувствовать себя удовлетворительно». Он знал, что это значит. «Удовлетворительно» при дворе означало «при смерти».
— Когда он умрёт, — сказал Александр, — начнётся борьба за власть. Волконские попытаются взять Николая под контроль. Григорий будет рядом с ними.
— Что вы будете делать?
— Я поеду в Ливадию, — сказал Александр. — Если государь ещё жив, я должен увидеть его.
— Но как? — Ефим всплеснул руками. — Вас не пустят! Там только семья, министры, самые близкие…
— У меня есть «Громовой перстень», — ответил Александр. — Право обращаться к императору напрямую. Этим правом можно воспользоваться и в Ливадии.
Он не сказал Ефиму главного: он не собирался просить помощи. Он собирался просить разрешения.
Разрешения уничтожить Волконских.
Но для этого нужно было, чтобы император подписал указ. А император умирал.
Сборы заняли несколько часов. Александр взял с собой только самое необходимое: книгу, письма, амулет, перстень, саблю. Коня он сменил на свежего, взятого напрокат у знакомого купца.
— Я вернусь через неделю, — сказал он Ефиму. — Если не вернусь — передай письма Левашову. Он знает, что делать.
— Не говорите так, барин, — старик перекрестился. — Вернётесь.
— Вернусь, — повторил Александр. — Или умру.
Он вскочил в седло и поскакал на юг.
Дорога до Ливадии заняла три дня.
Он мчался, не останавливаясь, сменяя лошадей на почтовых станциях. Снег сменился дождём, дождь — грязью, грязь — южным солнцем. Крым встретил его теплом и зеленью — странными после петербургской зимы.
Ливадийский дворец стоял на холме, белый, как облако. Вокруг — солдаты, жандармы, придворные в траурных повязках. Александра остановили у ворот.
— Князь Александр Бестужев, — сказал он, показывая перстень. — Я требую аудиенции у государя.
Офицер, молодой поручик с испуганными глазами, посмотрел на перстень, потом на Александра.
— Государь не принимает, ваше сиятельство. Он… он при смерти.
— Я знаю. Но у меня есть право обращаться к нему напрямую. Оно даровано им самим.
Офицер колебался. Потом кивнул.
— Ждите. Я доложу.
Александр ждал час. Два. Три. Солнце клонилось к закату, когда вышел министр двора, граф Воронцов-Дашков.
— Князь Бестужев, — сказал он сухо. — Государь согласен принять вас. Пять минут. Не более.
— Благодарю.
Его провели по коридорам — длинным, тихим, пахнущим лекарствами и смертью. У дверей спальни стояли великие князья — Владимир, Алексей, Сергей. Они посмотрели на Александра с удивлением и неприязнью.
— Бестужев? — сказал Владимир, старший брат императора. — Зачем он здесь?
— Я не знаю, ваше высочество, — ответил Александр. — Но государь ждёт.
Великий князь хотел что-то сказать, но промолчал. Александр вошёл.
Спальня была полутемной. Шторы задёрнуты, горит только одна лампа у кровати. На кровати — огромное тело императора, которое, казалось, уменьшилось за эти дни. Лицо серое, глаза закрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое.
— Бестужев? — голос императора был слабым, но узнаваемым.
— Я здесь, ваше величество.
— Подойди.
Александр подошёл, опустился на одно колено.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал император, открывая глаза. — Знал. Ждал.
— Откуда, ваше величество?
— Ты — единственный, кто не боится, — император усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной. — Все остальные приходят просить. Ты пришёл… что? Спрашивать? Требовать?
— Я пришёл просить разрешения, ваше величество.
— Какого?
— Уничтожить Волконских.