Ярослав Северцев – Гром Бестужевых. Том 2 Грозовой предел (страница 3)

— Ты живёшь здесь? — в её голосе была не брезгливость — удивление.

— Да, — ответил Александр. — Чай? Кофе?

— Спасибо, не надо.

Она села на диван, положила свёрток на колени. Александр остался стоять у окна, скрестив руки на груди. Между ними было три шага, но пропасть — шире, чем когда-либо.

— Зачем ты пришла, Елизавета?

— Ты убил моего мужа, — сказала она. — Ты опозорил моего брата. Ты угрожал моему отцу. И ты спрашиваешь, зачем я пришла?

— Твой муж пытался убить меня. Твой брат проиграл честный поединок. Твой отец устроил засаду. Я защищал свою жизнь.

— Я знаю, — сказала она.

Тишина.

— Знаю, — повторила она тише. — Отец… он сошёл с ума. После турнира, после дуэли, после всего… он потерял рассудок. Он не спит ночами, он кричит на слуг, он говорит о тебе как об одержимый.

— Мне жаль.

— Жаль? — она подняла на него глаза. — Ты? Жалеешь моего отца?

— Я жалею тебя, — сказал Александр. — Ты заслужила лучшую судьбу.

Она отвернулась к окну. Снег всё ещё падал, белый, медленный, бесконечный.

— Я пришла предупредить тебя, — сказала она. — Григорий и мой отец готовят новый удар. Не на улице — во дворце. Они хотят, чтобы император лишил тебя титулов и земель. Обвинят в измене.

— На каком основании?

— Найдут. Свидетелей, документы, «доказательства». У них есть люди в канцелярии. Им поверят, потому что… — она запнулась.

— Потому что я один, а их много?

— Потому что император умирает, — сказала она. — Новый государь — Николай — слаб. Он будет слушать тех, кто окружит его первым. А первыми будут Волконские.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышала разговоры отца с Григорием. Они не прячутся от меня. Думают, что я — послушная дочь, которая не посмеет предать.

— А ты посмеешь?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Я уже предала тебя однажды, — сказала она. — Я не хочу делать это снова.

Александр молчал. Он смотрел на неё — на эту женщину, которую любил, которая бросила его, которая теперь пришла спасать. И не знал, верить ли ей.

— Что ты хочешь взамен? — спросил он.

— Ничего.

— Так не бывает.

— Бывает, — она встала. — Я хочу, чтобы ты выжил. Не ради меня — ради себя. Ради отца, которого убили. Ради имени, которое ты носишь. Ты — единственный, кто может остановить отца. Если ты проиграешь — он уничтожит не только Бестужевых. Он уничтожит себя. Я не хочу потерять отца.

— Ты его уже потеряла.

Она вздрогнула, но промолчала.

— Вот, — она протянула свёрток. — Возьми.

— Что это?

— Письма. Доказательства. Григорий переписывался с отцом ещё до того, как украл твою силу. Здесь есть всё: даты, имена, обещания. Этого достаточно, чтобы обвинить Григория в заговоре. А отца… — она помолчала. — Отца это не спасёт, но хотя бы не даст ему уничтожить всё.

Александр взял свёрток. Развернул. Письма были старыми — бумага пожелтела, чернила выцвели. Но подписи — разборчивые, знакомые. Григорий. Волконский. И третье имя, которое он не ожидал увидеть: Александр III.

— Император знал? — спросил он.

— Не знал, — ответила Елизавета. — Но Григорий хотел, чтобы он узнал. Это шантаж. Григорий обещал опубликовать эти письма. Отец купил их у него. За часть земель Бестужевых.

— Твой отец купил у моего дяди письма, которые компрометируют его самого?

— Отец не думал, — сказала она. — Он хотел защитить себя. А Григорий… Григорий — змея. Он продал отцу то, что сам же написал. А копии оставил.

— Умно, — сказал Александр. — Григорий всегда был умнее, чем казался.

— Он опасен, — сказала Елизавета. — Опаснее, чем ты думаешь. Он не просто вассал моего отца. Он — игрок. Он хочет занять место твоего отца. А потом — место моего отца.

— Я знаю.

— Тогда будь осторожен.

Она направилась к двери. У порога остановилась, обернулась.

— Саша… — она хотела что-то сказать, но не сказала. Только посмотрела на него — и вышла.

Александр остался один. Письма лежали на столе. Свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Думаешь, она сказала правду? — спросил старик, появляясь из книги.

— Не знаю, — ответил Александр. — Но письма настоящие. Я чувствую их возраст. Их запах. Их… тяжесть.

— Она может быть отравой, — сказал старик. — Не той, что убивает тело. Той, что убивает разум.

— Знаю.

— Ты всё равно будешь ей верить?

— Я буду верить письмам, — сказал Александр. — А ей… я буду верить только тому, что смогу проверить.

Он сел к столу и начал читать.

Письма открывали картину, от которой холодела кровь.

Май 1891 года. Григорий пишет Волконскому: «Племянник силён. Слишком силён. Если он выступит на турнире — Бестужевы снова станут первыми. Этого нельзя допустить».

Июнь 1891 года. Волконский отвечает: «У нас есть “Глушитель”. Кольцо будет готово к балу. Твоя задача — убедить мальчишку надеть его».

Июль 1891 года. Григорий: «Кольцо надето. Сила уходит. Через месяц от его дара не останется ничего. Но он не узнает — подмена будет незаметной».

Август 1891 года. Волконский: «После бала я заберу силу. Ты получишь земли брата. Мы оба получим то, что хотим».

Александр перечитывал строки, и в груди росла тяжесть. Не гнев — нет, гнев он научился контролировать. Тяжесть. Понимание того, что его жизнь была сломана чужими руками. Систематически. Холодно. Беспощадно.

Они не просто украли мою силу, — подумал он. — Они украли моё будущее. Мою веру. Мою любовь.

Он вспомнил Елизавету на балконе. Её слова: «Я не могу быть женой слабого». Она не знала, что его сделали слабым. Она думала, что он просто… кончился.

А если бы знала? — спросил он себя. — Осталась бы? Или всё равно ушла?

Он не знал ответа.

Следующие письма были ещё страшнее.

Сентябрь 1891 года. Григорий отцу: «Брат, я забочусь о твоём сыне. Он в безопасности. Не беспокойся».