Ярослав Северцев – Гордый Книга 3 Варяжский узел (страница 2)

— Он потопил «Тирпица», товарищ контр-адмирал, — осторожно заметил штабист.

— «Тирпиц» — это океан, — отмахнулся Дрозд. — А у нас тут — болото. Здесь он сядет на мель на третьем кабельтове. И его «Купол» сдохнет от радиочастот нашего Кронштадта. У нас каждый фонарь фонит на всех диапазонах.

Но приказ из Москвы был железным: «Гордому» обеспечить базирование, ремонтные мощности, личный состав для изучения технологий.

Дрозд, подумав, нацарапал на клочке бумаги:

«Фомину. Ждём через пять суток. Кронштадт, пирс № 7. Ваш сектор — острова Сескар и Гогланд. Держитесь подальше от моего штаба. Дрозд».

Он не подписал «с уважением». Он вообще не привык уважать тех, кто не нюхал балтийского пороха.

Но Фомин ещё не знал об этом.

Он стоял на мостике «Гордого», вглядываясь в туман над Белым морем. Корабль готовился к переходу внутренними водами — опасному, полному неожиданностей. Канал имени Сталина (ныне Беломорско-Балтийский) был мелким, извилистым, и любой обрыв шлюза мог превратить «Гордого» в груду металла на гранитных плитах.

— Скорость — пять узлов, — приказал он Журавлёву. — Вахта — усиленная. Кац, смотреть за осадкой. Если начнём цеплять дно — стоп-машина и доклад.

Кац кивнул, и на его лице не было улыбки. Он знал то, чего не знал никто: балтийский поход мог стать последним для «Гордого». Не из-за немцев. Из-за глупости. Из-за того, что в 1944 году ни одна карта глубин не соответствовала реальности.

А в ставке Гитлера, в Растенбурге, тем временем открывали красную папку с пометкой «Операция «Адлерйегер». Час охоты начинался.

Глава 2. «Эшелон на запад»

04:00. 3 апреля 1944 года. Беломорско-Балтийский канал. Шлюз № 9.

«Гордый» вошёл в канал затемно, когда звёзды ещё не погасли, а туман над водой стоял такой плотный, что с мостика не видели носового орудия. Фомин не рискнул включать «Купол-2» — слишком много металла вокруг, каждый шлюзовой затвор давал ложное отражение. Шли на глаз. На старые карты. На доверие лоцману — седому капитану дальнего плавания, которого посадили на борт в Беломорске.

Лоцмана звали Ефрем Ильич Ступин. Ему было под семьдесят, он помнил ещё царскую флотилию на Белом море, ходил на деревянных клиперах вокруг Скандинавии. Немцы для него были «фрицами», большевики — «товарищами», а канал имени Сталина — «рукотворной жилой, которая кормит хлебом». Когда он увидел «Гордый», то долго молчал, потом спросил у Фомина:

— Это чего, подводная лодка? Больно гладкая.

— Сторожевик, — ответил Фомин.

— А чего без мачт? — не унимался старик. — И без дыма? У тебя, товарищ генерал, турки, что ли, какие? Слыхал я, турки бывают бездымные, но чтоб на корабле — впервой.

— Ефрем Ильич, — Фомин устало вздохнул. — Ведите канал. Отвечаете головой.

Ступин головой отвечать не боялся — он уже тридцать лет отвечал за каждую проведённую посудину. Сплюнул за борт, перекрестился мелко-мелко и скомандовал:

— Малый вперёд. Право руля пять. Держись левой гранитной стенки, там намыло. Правую не бери — коряги.

04:30. Шлюзование.

Канал был узким — в самом опасном месте ширина не превышала сорока метров. «Гордый» со своей угловатой надстройкой едва вписывался в створ шлюза. Справа и слева — гранитные стены, чёрные от времени, покрытые мхом и копотью. Сверху — заснеженные сосны, редкие, корявые, прижатые северным ветром к земле.

Кац стоял у пульта контроля осадки, вцепившись в поручни. Рядом — Рудольф, немецкий инженер, который впервые видел канал не с воздуха, а изнутри.

— Грандиозно, — сказал Рудольф, рассматривая шлюзовые ворота. — Мы, немцы, построили Зигфрид-линию. Но это… это другой масштаб. Кто это строил?

— Зеки, — коротко ответил Кац. — Заключённые. Беломорканал строили руками каторжан. Погибли тысячи.

Рудольф побледнел.

— В моей стране такие проекты делали военнопленные. Тоже умирали.

— И у нас умирали, — Кац не стал скрывать. — Война, Рудольф. И стройка. Разницы нет, кто умирает — главное, чтобы результат был.

— А результат есть? — спросил немец, кивнув на стены канала.

— Есть, — ответил Фомин, подходя к ним. — Мы прошли. Значит, есть.

06:00. Сегозеро. Разговор на ходу.

Когда «Гордый» вышел из последнего шлюза и оказался в акватории Сегозера, Фомин разрешил прибавить ход до восьми узлов. Туман рассеялся, открыв серую гладь воды и низкие, скалистые берега, покрытые редким лесом.

Он стоял на мостике, пил остывший чай и смотрел на карту. Журавлёв, сменившийся с вахты, стоял рядом.

— Родион, — спросил Фомин, не оборачиваясь. — Как думаешь, зачем нас на Балтику послали? Реально зачем?

Журавлёв замялся.

— Ракеты немецкие, Макар Палыч. Вы слышали, что говорил Сталин.

— Не только, — Фомин отставил чашку. — Он мог послать туда авиацию. Мог дать задание подводникам. Он послал нас. Потому что мы — единственные, кто может выжить на Балтике. Но мы там ещё не воевали. А он знает, что мы не воевали. Значит… — он запнулся, подбирая слова.

— …значит, он хочет от нас не подвига, — закончил Журавлёв. — Он хочет от нас смерти?

— Нет, — Фомин покачал головой. — Он хочет, чтобы мы научили их воевать. Своей смертью. Своей кровью. Показали пример.

Журавлёв помолчал.

— Дорогой способ обучения.

— Другого нет, — ответил Фомин.

09:00. Над Ладогой — «Юнкерс».

Переход через Ладожское озеро был самым опасным участком маршрута. Немцы контролировали почти всё побережье, и их авиация патрулировала водную гладь каждый день, охотясь за баржами с продовольствием для блокадного Ленинграда.

Алик, который всё ещё нёс вахту связиста (вопреки трагическому будущему, которое автор запланировал ранее), поднял руку в 09:15.

— Товарищ генерал-майор, воздух! Одиночный «Юнкерс» Ju-88. Высота три тысячи. Курс пересекающий. Через пять минут будет над нами.

— Засёк нас? — спросил Фомин.

— Не уверен. Он идёт без смены курса. Может, случайно.

— «Бури» к бою, — приказал Фомин. — Но не стрелять без команды. Пусть пройдёт.

«Юнкерс» прошёл в полукилометре от «Гордого», даже не довернув. Немецкий лётчик смотрел на воду, но в тумане принял угловатый силуэт корабля за баржу или плавучий кран. Не сбросил бомбы. Ушёл на запад.

— Пронесло, — выдохнул Кривошеин, который стоял у «Шторма».

— Не пронесло, — ответил Алик, вслушиваясь в эфир. — Он передал по рации: «Вижу неопознанную цель на южном курсе. Предположительно — крупная баржа». Его запеленговали. Через час с аэродрома в Тихвине вылетят разведчики.

— Час — это много, — сказал Фомин. — Родион, прибавь до двенадцати узлов. Нам нужно уйти под прикрытие береговых батарей Кобоны.

— Но там мелко, Макар Палыч! Осадка не позволит.

— Позволит, — отрезал Фомин. — Мы пройдём там, где не ходят. Потому что у нас нет выбора.

11:00. Кобона. Береговые батареи.

«Гордый» подошёл к Кобоне — маленькой деревне на восточном берегу Ладоги, где держала оборону 48-я отдельная береговая батарея. Комендант — капитан-лейтенант Григорий Григорьевич Шаповалов, седой, с нашивкой за три ранения, вышел на пирс встречать «Гордого».

Корабль встал на якорь в двухстах метрах от берега — ближе нельзя, под килем песок.

— Товарищ генерал-майор, — Шаповалов козырнул, когда Фомин спустился в шлюпку и причалил к деревянному настилу. — Слыхали про вас. Северный флот гордится. А у нас тут не гордятся. У нас тут воюют.

— Я не горжусь, капитан-лейтенант, — ответил Фомин, пожимая ему руку. — Я делаю дело. У вас есть горючее? Нам нужно дозаправиться перед выходом в Неву.

— Есть, — Шаповалов кивнул. — Трофейное, немецкое, из сбитых «Юнкерсов». Смесь бензина с соляркой, но ваши турбины, говорят, всё едят.

— Всё едят, — усмехнулся Фомин. — Спасибо.

— Не благодарите, — Шаповалов отвернулся. — Лучше скажите: правда, что вы из будущего?

Фомин посмотрел на него. На его выцветшие глаза, на седые виски, на орден Красной Звезды на засаленном кителе.