Ярослав Северцев – Гордый Книга 3 Варяжский узел (страница 1)
Ярослав Северцев
Гордый Книга 3 Варяжский узел
ГЛАВА 1. «Куда пошлют, там и Родина»
Москва. Кремль. 25 марта 1944 года (вечер того же дня, когда «Гордый» вернулся в Полярный)
Сталин не курил. Это было дурным знаком.
В кабинете Верховного, пропахшем табаком и кожей, повисла неестественная тишина. Василевский замер у карты, Кузнецов стоял по струнке, даже Берия, который обычно позволял себе тереть пенсне, сидел неподвижно, как изваяние. Фомин, вызванный в Москву прямо с пирса, ещё чувствовал на губах привкус крови и солярки, но стоял прямо, не позволяя усталости взять верх.
«Тирпиц» утонул сегодня утром. А уже к вечеру его, наскоро переодетого в свежий китель, везли через всю страну на военном Ли-2. Это пахло не наградой. Это пахло бедой.
— Товарищ Сталин, — Фомин сделал полшага вперёд, когда молчание стало невыносимым. — «Гордый» после боя требует ремонта. Экипаж измотан. Если это парад по случаю потопления линкора, разрешите попросить отсрочку.
Сталин медленно повернул голову. Его взгляд — тяжёлый, гипнотический — упёрся в Фомина, но привычной льдинки в нём не было. Было что-то другое. Расчёт. Холодный, до скрежета зубовного, расчёт игрока, который видит ходы на десять шагов вперёд.
— Фомин, — голос Сталина был хрипловатым, с грузинским акцентом, который он почти не скрывал в узком кругу. — Вы говорите — ремонт. Экипаж, говорите, измотан. А я вам скажу так: пока вы топили одного жирного немца, другие немцы взяли на прицел тысячи наших солдат. «Тирпиц» был прошлым. Я хочу, чтобы вы позаботились о будущем.
Он поднялся, опираясь на трубку, и прошёлся к карте Прибалтики. Фомин понял всё раньше, чем Сталин начал говорить.
— Балтика, — сказал Верховный, ткнув мундштуком в Финский залив. — Вы знаете, что такое Балтика, генерал-майор? Это гнилое болото войны. Там каждый корабль — на ладони у немецких батарей. Там нельзя развернуться. Там умирают героями, но не побеждают.
— Знаю, — ответил Фомин. — В моём времени там стоял Балтийский флот. Самая нервная служба. Каждые пятнадцать минут — ложное срабатывание радара.
— В вашем времени, — Сталин невесело усмехнулся. — А здесь нет времени. Здесь только даты. И дата сегодня такая: немцы испытывают в Пиллау ракеты, которые могут разнести любой наш корабль за горизонтом. Ваш «Шторм» их не достанет. Их авиация — догонит. И ваша «Буря» захлебнётся.
Василевский, воспользовавшись паузой, вставил:
— Hs 293, товарищ Сталин. Управляемая планирующая бомба. Немцы перебрасывают их под Кёнигсберг. Цель — сорвать подготовку к Выборгской операции. Мы теряем контроль над заливом.
Сталин поднял руку, заставляя маршала замолчать.
— Фомин, — он посмотрел прямо в глаза. — Я перебрасываю вас на Балтику. Не потому, что у меня нет других адмиралов. Потому что вы — единственный, кто видел будущее и выжил. Ваш корабль не должны видеть радары. Ваши пушки должны сбивать эти ракеты. А ваши люди… — он запнулся, что было редкостью. — Ваши люди должны научить наших балтийцев не бояться смерти. Потому что на Балтике смерти больше, чем воды.
Фомин молчал. Мысленно он уже прокладывал курс: Белое море — Онежское озеро — Ладога — Нева. Восемьсот миль по рекам и каналам, где глубина меньше трёх метров, а любой мост может снести мачты. Безумие. Но привычное безумие.
— Боится только тот, кто не знает, за что умирает, — сказал он наконец. — Мои люди знают.
— Хорошо, — Сталин кивнул, и в его глазах на секунду мелькнуло уважение. — Тогда готовьтесь. Кузнецов даст вам карты Балтийского мелководья. Берия обеспечит связь с агентурой в Пиллау. А вы, — он сделал ударение на последнем слове, — вы выйдете в море через неделю. Ремонтируйте свой «Гордый» на ходу. В Кронштадте ваши инженеры получат всё, что просят.
Он вернулся к столу, взял в руки какую-то папку — красную, с грифом «Совершенно секретно. Лично» — и протянул Фомину.
— Здесь приказ о вашем новом назначении. И здесь, — он постучал по корочке, — опись того, что немцы прячут в Пиллау. Изучите в самолёте.
Фомин взял папку, козырнул. На пороге кабинета он обернулся.
— Товарищ Сталин. А если мы не успеем? Если ракеты немцев разнесут Кронштадт до нашего прихода?
Сталин раскурил потухшую трубку, выпустил облако дыма к потолку.
— Тогда, Фомин, вы будете воевать на том берегу. В пехоте. С винтовкой. Ведь вы, кажется, умеете всё?
Вопрос повис в воздухе. Фомин не нашёлся с ответом, лишь кивнул и вышел в коридор, где его уже ждал адъютант с билетом на рейсовый «Дуглас» до Мурманска. В кармане лежала тяжёлая звезда Героя. На сердце — тяжесть новой войны.
06:00. 1 апреля 1944 года. Полярный. Пирс.
«Гордый» стоял у причала, облепленный рабочими, как муравейник. Кац, не спавший третьи сутки, лично проверял крепления глубинных бомб для Балтийского мелководья — там, где глубина едва достигала 15 метров, обычная торпеда воткнулась бы в ил, как спичка.
Фомин собрал экипаж на корме, у временного мемориала с шевронами погибших. Ковальчука, Савельева, Алика (ещё живого, но уже приговорённого судьбой в этой книге), Корсакова. Всех, кто ушёл на дно вместе с врагом или раньше.
— Товарищи моряки, — голос Фомина был сухим, командирским. — Нам приказано идти на Балтику. Там нет просторов Баренцева моря. Там каждый кабельтов — под прицелом. Но там гибнут наши корабли. Там немцы испытывают оружие, против которого мы бессильны.
Он обвёл взглядом строй. Морозов — с костылём, но без кашля. Журавлёв — с перевязанной головой (контузия). Кривошеин — синяки на лице после того, как заклинило податчик. Вершинина — бледная, как полотно, но с твёрдым взглядом. Алик — белые пятна на висках от постоянного ношения наушников.
— Наше оружие — не калибр. Наше оружие — хитрость. Мы будем делать вид, что мы — слабые. Мы будем притворяться мёртвыми. Мы будем бить тогда, когда нас уже похоронят. Потому что другого способа выжить на Балтике нет.
— А если не выживем? — спросил кто-то из молодых, кого Фомин не запомнил по имени.
— Тогда умрём так, чтобы в 2035 году на парадах в честь Дня Победы носили наши портреты, — ответил Фомин, и в этой простоте ответа матросы вдруг услышали то, чего не слышали никогда: не приказ, а исповедь.
Он отпустил строй и подошёл к Кацу, который возился с новой системой — радиопеленгатором помех, скопированным с трофейных немецких установок.
— Семён Ильич, сколько нам ещё стоять у пирса?
— Трое суток, товарищ генерал-майор, — ответил инженер, вытирая руки промасленной ветошью. — Меньше нельзя. Германиевые диоды для новой системы мы наскребли по всей Мурманской области. Работают, собаки, как наши лампы, но стабильнее. Я на «Купол» повесил блокировку от акустических мин — если уловят определённую частоту, система сама скорректирует ход.
— Акустические мины? — Фомин нахмурился. — Откуда данные?
— Немцы применили их у Ладоги, когда вы гнали конвой, — Кац понизил голос. — Транспорт «Нева» подорвался не на обычной мине. Шум винтов. «Купол» зафиксировал спектрограмму. Я дал обработать её новому нашему… э-э… коллеге, — он кивнул на человека в гражданском, который стоял у станка для проточки стволов.
Человек обернулся. Фомин узнал его. Тот самый пленный инженер из Варангер-фьорда, которого «Альфа» помог захватить. Фамилию Фомин не запомнил — какая-то сложная немецкая, начиналась на «Фон» или «Фор». Но глаза у него были умные, и пальцы не дрожали. Не как у пленного. Как у человека, которому дали второй шанс.
— Рудольф, — представился он, вытирая руки. — Гражданский инженер. Я не нацист, герр генерал. Я хочу домой. А чтобы домой — нужно, чтобы война кончилась. А чтобы она кончилась быстрее — нужно, чтобы вы получили эти ваши… — он запнулся, подбирая слово, — …ваши чипы из будущего. Но у меня нет чипов. У меня есть знания акустики. И я скажу вам: немецкая мина ТМА-32 реагирует на частоту вращения ваших турбин. Если вы смените режим работы, я дам вам окно в пятнадцать герц, где мина не сработает.
Кац смотрел на Рудольфа как на ожившее чудо.
— Он гений, Макар Палыч, — выдохнул инженер. — Я сам бы до этого дошёл через месяц.
— А у нас нет месяца, — напомнил Фомин. — Рудольф, вы идёте с нами. Как гражданский специалист. В случае боя — в трюм, и не высовываться. Даю слово командира, что вы вернётесь домой живым.
— Слово командира из будущего? — усмехнулся немец. — Звучит как сказка. Но я верю. Потому что если вы — из будущего, то там моя родина проиграла эту войну. И я хочу понять, почему. Может быть, увидев вас в бою, я пойму.
23:00. Кронштадт. Штаб Балтийского флота.
Пока «Гордый» готовился к переходу, в Кронштадте уже знали о прибытии «корабля-призрака». Слухи по флоту расползались быстрее радиограмм. Балтийцы, измотанные обороной Ленинграда, потерявшие сотни кораблей в минно-артиллерийских позициях, ждали чуда. Но ждали со злостью, с недоверием. «Северный корабль», «сталинская игрушка», «генерал-майор на сторожевике» — так перешёптывались офицеры в кают-компаниях.
Контр-адмирал Владимир Петрович Дрозд (командующий эскадрой Балтийского флота) встретил новость о прибытии «Гордого» без энтузиазма.
— Головко прислал нам проблем, — сказал он своему начальнику штаба, глядя на радиограмму. — Корабль с секретной установкой, экипаж из будущего, командир — Герой, который не знает Балтики. Что нам с ним делать? Пристрелить к стенке и забыть?