Ярослав Северцев – Чужое небо. Книга 3. Эхо Аргоса (страница 4)

Алексей Волков сидел на перевернутом деревянном ящике из-под патронов в полутемном проходе пакгауза. Каждое дыхание отзывалось в его груди тупой, изматывающей болью. Мышцы левой ноги после отключения боевого протокола «Перегрузка» задеревенели, превратившись в тугие, болезненные узлы.

— Процесс регенерации мышечных волокон идет на минимальной мощности, — сухой голос ИБИ в его сознании казался сейчас особенно монотонным. — Дефицит питательных веществ в организме составляет 24 процента. Уровень лактата снижается со скоростью два процента в час. Рекомендую покой и теплое питье. Вероятность повторной атаки противника в течение ближайших трех часов — 78 процентов.

— Знаю, — мысленно ответил Алексей, не поднимая головы. — Не до питья сейчас.

В глубине пакгауза, за плотными рядами мешков с овсом и полупустыми ящиками, где укрывалась большая часть его сборной роты, послышался глухой, неровный гул голосов. Это был не тот здоровый, злой шум солдат после успешно отбитой атаки. Это был опасный, панический шепот, который на войне распространяется быстрее, чем осколки мины.

Алексей поднялся, опираясь рукой на кирпичную стену, и заставил свою ногу идти ровно. ИБИ тут же подавил болевой импульс, вколов в нервные окончания остатки синтетического анальгетика.

Волков вышел вглубь помещения. У дальней стены, где тусклый свет из пробитой крыши падал на солому, сгрудились около пятнадцати бойцов. В основном это были вчерашние новобранцы из последнего пополнения и двое контуженых артиллеристов, у которых тряслись руки. Посреди круга стоял рядовой Семин — бледный, худой парень с бегающими, полубезумными глазами. Он судорожно сжимал в руках мосинку и почти кричал, брызгая слюной.

— Да вы поймите, мужики! Нас тут как скот на убой оставили! — Семин оглядывался, ловя испуганные взгляды товарищей. — Я сам слышал, как полковник в избе говорил: «Люди, которых не жалко». Мы для них — просто пыль! Склады приказано взорвать, пути перебить, а нас — в землю уложить, чтоб немцев на час завалить! Ловушка это! Командир наш... да вы посмотрите на него! Разве охотники так бегают? Разве они танки руками жгут? Он не человек вообще, он заговоренный или засланный! Нас особист сдаст, а этот лейтенант нас под пушки погонит ради своего рапорта!

— Заткнись, Семин, — глухо проворчал один из старых солдат, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Страх заражал подвал.

— А что «заткнись»?! — Семин сделал шаг назад, вскидывая винтовку. — Уходить надо, пока туман держится! К речке, через камыши! К своим прорываться, а не в этой мышеловке дохнуть! Кто со мной, мужики? Жить хотите или под немецкие гусеницы ляжете?!

Двое молодых бойцов несмело поднялись со своих мест, переглядываясь. Дисциплина, которую Алексей так тяжело выстраивал по часам, трещала по швам из-за банального животного ужаса перед превосходящим врагом.

— Стоять, — Алексей Волков вышел из тени мешков. Его голос прозвучал тихо, но в нем было столько ледяной, аргосской жесткости, что Семин осекся на полуслове и рефлекторно повел стволом винтовки в сторону лейтенанта.

В ту же секунду из-за кирпичного простенка пакгауза плавной, бесшумной походкой вышел капитан Особого отдела Левашов. Его шинель была по-прежнему застегнута на все пуговицы, а лицо казалось застывшей маской из серого камня. За его спиной стояли двое бойцов комендантского взвода с автоматами ППД, взведенными на боевой взвод.

— Отставить панику, — чеканя каждое слово, произнес Левашов. Он проигнорировал Семина и посмотрел прямо на Алексея Волкова. — Рядовой Семин прав в одном, товарищ лейтенант. Люди имеют право знать, кто ими командует. И имеют право знать истинные приказы командования.

Особист сделал три шага вперед, выходя в центр круга. Бойцы замерли, вжав головы в плечи. Появление НКВД в моменты кризиса всегда действовало на окруженцев отрезвляюще, но сейчас Левашов играл в свою, более глубокую игру.

— Слушайте меня, бойцы, — Левашов повернулся к притихшим солдатам, и его голос разнесся по кирпичным сводам пакгауза. — Станция Лесная действительно является ключевым узлом. И приказ полковника Серебрякова однозначен: удержать узел любой ценой. Но закон военной поры суров ко всем, кто сеет панику в тылу. Рядовой Семин сейчас занимался прямым подстрекательством к дезертирству и бунту под огнем врага. За это полагается расстрел на месте.

Семин побелел еще сильнее, его руки затряслись так, что ствол винтовки начал ходить ходуном.

— Но у меня, как у представителя Особого отдела, есть вопросы и к вашему командиру, — Левашов снова резко повернулся к Волкову, и его узкие глаза впились в лицо лейтенанта. — Граждане бойцы! Перед вами лейтенант Алексей Волков. По документам — охотник из промыслового колхоза Верхние Медведи. Четыре класса образования. Вот только в делах Западного фронта есть интересная запись. Две недели назад этот человек был разжалован трибуналом за дезертирство и утерю документов. Он пришел сюда из штрафного лагеря. Это раз.

Среди бойцов прошел тяжелый, удивленный вздох. Кравцов, сидевший чуть в стороне, нахмурился, но промолчал.

— И это два, — Левашов сделал шаг к Волкову, указывая пальцем на его левую ногу. — Ни один охотник в Сибири не обучается тактическим приемам ведения боя против танковых подразделений вермахта. Ни один человек после трех недель в тайге не способен двигаться со скоростью пули и швырять бутылки с горючей смесью на тридцать метров с точностью до сантиметра под перекрестным огнем. Вы слишком много знаете, лейтенант Волков. Вы слишком удачно появились в сорок первом. И вы слишком профессионально управляете этой штурмовой группой. Я официально заявляю перед строем: ваша биография — фальшивка от первого до последнего слова. Кто вы такой, Волков? На кого вы работаете?

Пауза, повисшая в пакгаузе, стала удушающей. Слышно было, как где-то под крышей шуршит потревоженная взрывом крыса. Бойцы смотрели на Алексея. В их глазах смешались страх, недоумение и та самая лагерная настороженность, которую Волков уже ломал в Озерном. Если командир — немецкий засланец с идеальной легендой, то вся их оборона — это действительно изощренная ловушка.

— Анализ психологического состояния личного состава завершен, — ИБИ мгновенно вывел на сетчатку Волкова графики доверия. — Уровень лояльности упал на 42 процента. Вероятность стихийного бунта или потери управления — 68 процентов. Объект «Левашов» использует реальные факты для вашей дискредитации. Требуется немедленный вербальный контрудар. Любое физическое действие против особиста приведет к немедленному расстрелу группы комендантами.

Алексей Волков медленно выдохнул. Его лицо оставалось абсолютно спокойным. Он не сделал ни одного движения к оружию. Вместо этого он посмотрел прямо в глаза Левашову — спокойно, тяжело, взглядом человека, который видел гибель целых звездных флотов, а не просто приграничные стычки.

— Вы закончили, товарищ капитан? — тихо спросил Алексей.

— Жду ответа, Волков. Или как вас там зовут на самом деле, — Левашов не отвел взгляда, его рука по-прежнему лежала на кобуре.

Алексей повернулся к бойцам. Он проигнорировал особиста и заговорил, обращаясь напрямую к Кравцову, Ермакову, Семину и остальным парням, замершим в соломе.

— Моя биография вас волнует, бойцы? — Волков сделал шаг вперед, и его онемевшая нога стукнула по доскам твердо и уверенно — ИБИ выдал последний резерв мощности на суставы. — Капитан прав. Я был в штрафбате. Из лагеря Озерный меня полковник Серебряков забрал не от хорошей жизни. Потому что у него уставы не работали, а немцы шли к переправе. Мои документы сгорели в том эшелоне, который разбомбили под Брянском. И трибунал судил меня по закону военного времени. За то, что я людей вывел через леса, а не сдох вместе с разбитым штабом полка.

Он остановился прямо перед рядовым Семиным. Парень задрожал, но ствол винтовки опустил.

— Ты спросил, Семин, почему я так бегаю? — Алексей забрал у него винтовку из рук одним коротким, плавным движением, которое парень даже не успел заметить. — Потому что если бы я так не бегал тридцать минут назад, этот немецкий танк сейчас стоял бы на твоей голове. И твои кишки наматывало бы на его гусеницы прямо здесь, на этих мешках с овсом. Я бегаю так, потому что жить хочу. И хочу, чтобы вы жили. В тайге, Семин, если ты за секунду из кустов не ушел — тебя медведь задерет. А немецкий танк — это зверь пострашнее.

Волков повернулся к Левашову. Его голос зазвучал громче, раскатываясь под кирпичными сводами.

— Моя легенда вам не нравится, капитан? Да мне плевать на вашу анкету. Пока этот участок держит моя штурмовая группа, я здесь командир. Вы можете копаться в моем прошлом сколько угодно. Можете расстрелять меня после боя, если выживете. Но сейчас там, за лесом, немцы заправляют свои машины соляркой и снаряжают новые ленты. Они придут через час. И им будет абсолютно все равно, четыре класса у меня образования или академия Генштаба. Они придут убивать вас. Всех. И тех, кто из штрафбата, и тех, кто из НКВД.

Из дальнего угла пакгауза поднялась тяжелая, широкоплечая фигура. Старшина Громов, придерживая разорванное плечо, подошел к Волкову и встал рядом с ним, повернувшись лицом к особисту и его комендантам.