Ярослав Северцев – Бизнес леди Империи (страница 5)

Через десять минут Зинаида Николаевна Юсупова стояла перед зеркалом в платье, которое Вера перешила из парижского хлама.

Стояла и молчала.

Вера стояла позади, не дыша. Если княгиня сейчас скажет «снимите», если она поморщится, если она просто промолчит слишком долго — всё пропало.

Княгиня повернулась к зеркалу боком. Потом спиной. Потом снова лицом.

— Лиза, — сказала она. — Посмотри.

Елизавета Павловна подошла ближе. Посмотрела.

— Боже мой, — прошептала она. — Зина, ты в этом платье выглядишь на двадцать лет. И на сто тысяч.

Княгиня улыбнулась. Впервые за всё время.

— Катя, — сказала она, не оборачиваясь. — Подойди.

Вера подошла.

Княгиня смотрела на неё в зеркало — две пары глаз встретились: тёмные янтарные и серые, огромные, уставшие, но живые.

— Я не знаю, кто ты, — сказала княгиня. — Но ты — гений. Я скажу об этом всем. Ты будешь шить на меня. Только на меня. Поняла?

— Поняла, ваше сиятельство.

— И не называй меня вашим сиятельством. Для тебя я Зинаида Николаевна. Ты это заслужила.

Она сняла с пальца кольцо — маленький сапфир в серебряной оправе — и протянула Вере.

— Это задаток. Завтра пришлю сто рублей, как обещала. А это — чтобы ты не забыла, что даже княгини умеют быть благодарными.

Вера взяла кольцо. Оно было тёплым от княгининой руки.

— Спасибо, Зинаида Николаевна, — сказала она.

И впервые за три дня — улыбнулась

Глава 7. Слухи и сплетни

Следующие две недели Вера почти не видела улицы.

Она жила в комнате для прислуги в доме Шереметевой, ела вместе с горничными, спала по четыре часа в сутки и шила. Шила как одержимая. Потому что после того, как княгиня Юсупова появилась в её платье на званом вечере у графа Воронцова-Дашкова, телефон (в смысле — сарафанное радио) разрывался.

В имперской России не было телеграм-каналов и инстаграма. Но была молва. И молва работала быстрее любого интернета.

— Ты слышала? Юсупова в новом платье — все ахнули.

— Говорят, турнюра нет, а смотрится лучше, чем с турнюром.

— Кто шил? Парижанин? Нет, какая-то девка, сирота, у Шереметевой на кухне живёт.

— Не может быть. Сирота? И такое платье? Врёшь.

Не верили. Но приезжали смотреть.

Первой приехала графиня Орлова-Давыдова — женщина лет пятидесяти, грузная, с двойным подбородком и глазами-щёлочками. Она ворвалась в комнату для прислуги, не спросив разрешения, и уставилась на манекен, на котором висело новое платье — Вера как раз заканчивала его для Елизаветы Павловны.

— Это вы шили для княгини Юсуповой? — спросила графиня, не глядя на Веру.

— Я, ваше сиятельство.

— Покажите, что вы можете мне предложить.

Вера показала. Она достала эскизы — те, что рисовала по ночам при свечах. На них были платья, которых никто никогда не видел: вечерние туалеты с завышенной талией, дневные платья с асимметричной застёжкой, домашние пеньюары из мягкого шёлка, напоминающие те, что будут носить в двадцатых годах двадцатого века.

Графиня смотрела долго. Потом ткнула пальцем в один эскиз:

— Это мне. Через неделю. Синий бархат, отделка — горностай. Сделаете?

— Сделаю, — сказала Вера.

— Сколько?

— Сто пятьдесят рублей.

Графиня прищурилась:

— Дорого.

— Это дёшево, ваше сиятельство, — сказала Вера спокойно. — В Париже такое платье стоило бы пятьсот франков. Я делаю здесь и сейчас. И я делаю так, что ваша фигура будет выглядеть лучше, чем она выглядит на самом деле.

Графиня вспыхнула. Но не от гнева — от неожиданной похвалы.

— Хамка, — сказала она без злобы. — Но дело говоришь. Через неделю.

И уехала.

Через два дня приехала княгиня Голицына. Через три — баронесса Корф. Через пять — сама великая княгиня Мария Фёдоровна, супруга цесаревича, прислала свою камеристку с запиской: «Желаю видеть эскизы. Привезите во дворец».

Вера прочитала записку три раза, чтобы убедиться, что у неё не галлюцинации.

Великая княгиня. Будущая императрица. Жена наследника престола.

— Ты побледнела, — заметила Маша. — Боишься?

— Нет, — соврала Вера. — Я просто... не ожидала так быстро.

— Дурь ты, Катя, — усмехнулась Маша. — Ты сделала платье для Юсуповой, а Юсупова — это вход в любой дом Петербурга. Теперь тебе от ворот поворот не сделают. Даже во дворце.

Вера взяла себя в руки.

— Маша, помоги мне собрать эскизы. И найди что-нибудь приличное надеть. Во дворец в ситцевом платье не пустят.

Дворец великой княгини на Английской набережной был не самым большим в Петербурге, но самым изысканным. Вера знала это из книг по истории архитектуры, которые читала в прошлой жизни. Теперь она стояла у парадного входа, в платье, которое сшила себе сама за одну ночь — тёмно-серый шёлк, строгий, без украшений, но с идеальной посадкой. Единственной роскошью был маленький воротник из чёрного кружева, который Вера сделала из обрезков.

Она выглядела как скромная гувернантка или компаньонка. Не как нищенка. И это было главным.

Камеристка — сухая женщина в белом чепце — провела её через анфиладу комнат. Вера шла, не поднимая глаз, но краем зрения успевала заметить: лепнина на потолках, паркет из ценных пород дерева, картины в массивных рамах, китайские вазы ростом с человека.

«Здесь не принимают, — подумала Вера. — Здесь демонстрируют богатство. Каждая вещь в этом доме стоит больше, чем я заработаю за год».

Она не почувствовала зависти. Только холодную решимость.

«Всё это может стать моим. Не сейчас — потом. Не это — другое. Но я буду в этом мире. Я не останусь на кухне».

Великая княгиня Мария Фёдоровна принимала в Малиновой гостиной — небольшой комнате с шёлковыми обоями цвета пыльной розы.

Она была красива. Не той красотой, которая видна на портретах — живой, подвижной, с быстрыми глазами и улыбкой, которая появлялась и исчезала, как солнечный зайчик. Датская принцесса, ставшая русской великой княгиней, она сохранила лёгкий акцент и манеру держаться, которую в Петербурге называли «слишком свободной».

— Подойдите ближе, — сказала она, когда Вера остановилась у порога.

Вера подошла. Поклонилась — не в пол, как крестьянка, а лёгким наклоном головы, как учили в прошлой жизни на курсах этикета.

— Вы не похожи на сироту, — заметила великая княгиня. — У вас слишком прямая спина.

— Я учусь держать спину прямо, ваше императорское высочество, — сказала Вера. — Потому что сутулые плечи портят даже самое красивое платье.

Мария Фёдоровна усмехнулась.