Ярослав Северцев – Бизнес леди Империи (страница 3)

Она помнила слишком много для девочки-нищенки.

— А кто проверит? — прошептала она в темноту. — Кто поверит, что Катя с Сенной говорила по-французски и знает разницу между шёлком «сатен» и «фая»?

Никто.

Пока не увидят.

Глава 4. Литейный, 12

На следующий день шёл снег. Не московский, мокрый и грязный — петербургский, сухой, колючий, как битое стекло. Вера шла от Обуховского проспекта до Литейного почти час. В лаптях. По насту.

Она замёрзла, как собака. Но на лице её не было страдания. Она тренировала это лицо с утра, стоя перед мутным осколком зеркала в ночлежке: спокойствие, лёгкая полуулыбка, взгляд чуть сверху вниз. Взгляд человека, который знает, что он прав.

Она повторила про себя: «Ты не нищенка. Ты — Вера Штерн, креативный директор собственного бренда, ты сидела в первом ряду на показе Valentino, ты пила шампанское с Карлом Лагерфельдом (ну, почти). Эти люди в шубах и цилиндрах — они такие же, как твои клиенты в Дубае. Капризные, богатые, неуверенные. Они хотят красоты. Ты можешь её дать».

Дом 12 на Литейном оказался не особняком, а доходным домом — высоким, серым, с лепниной на фасаде и дворницкой в подвале. Вера обошла парадный вход и постучала в чёрный ход.

Дверь открыла девушка в белом переднике и чепце — горничная.

— Ты кто? — спросила она подозрительно.

— Я от Анны Сергеевны Оболенской, — сказала Вера. — К Маше.

Горничная поджала губы, но пропустила. Внутри пахло варёной капустой и стиркой. Кухня была чистой, с выбеленными стенами и огромной плитой.

— Маша! — крикнула горничная в коридор. — К тебе пришли. Говорит, от Оболенской.

Появилась Маша — плотная, румяная, с быстрыми глазами. Она оглядела Веру с головы до ног.

— Та самая? — спросила она с сомнением. — Барыня сказала: девка худая, глаза серые, говорит складно. Ну, говори.

— Мне нужен кусок ткани для образца — любой, — сказала Вера без предисловий. — И час времени. Я покажу, что умею.

Маша фыркнула. Но — ушла.

Через десять минут Вера сидела на табурете в комнате для прислуги, держа в руках старое платье — ситцевое, выцветшее, которое собирались выбросить на тряпки. Рядом лежали иголки, катушка серых ниток и маленькие ножницы.

— Это всё? — спросила Вера.

— Ах ты, неблагодарная, — начала Маша.

— Всё подойдёт, — перебила Вера. — Спасибо.

Она взяла платье, разложила его на столе и закрыла глаза на три секунды. Увидела. Сразу. Ситцевое платье — прямой покрой, мешковатое, без талии. Скучное. Домашнее.

Она возьмёт его и сделает пеньюар. Легкую домашнюю накидку. Уберёт рукава, сделает их короткими, с широкой проймой. Пояс перешьёт на кушак, который завяжется сбоку. Вырез углубит, но не слишком — для приличия. А по подолу добавит сборку из той же ткани, но в три ряда.

И она начала шить.

Маша стояла рядом и смотрела. Сначала — с насмешкой. Потом — с удивлением. Потом — с испугом. Потому что пальцы Веры двигались со скоростью швейной машины. Стежки ложились ровно, как по линейке. Она не смотрела на свои руки — она смотрела вперёд, сквозь ткань, на образ, который существовал только у неё в голове.

Через сорок минут всё было готово.

— Примерь, — сказала Вера, протягивая перешитое платье Маше.

— Зачем это мне? — опешила горничная.

— Затем, что на тебе оно будет сидеть лучше, чем на вешалке. Примерь.

Маша надела. И замерла.

Платье, которое минуту назад было выцветшей тряпкой, преобразилось. Оно легло по фигуре, но не облегало — струилось. Короткие рукава открывали полные руки Маши, делая их изящнее. Кушак на боку подчеркнул талию. Три ряда сборки по подолу придали объём и движение.

Маша повернулась к мутному зеркалу на стене.

— Господи... — прошептала она. — Как же... это красиво.

— Это просто ситец, — сказала Вера. — Представь, что я могу сделать с шёлком.

В дверь постучали.

— Маша, барыня спрашивает, — раздался голос. — Кто там к тебе приходил?

Маша переглянулась с Верой. И, видимо, приняла решение.

— Погоди здесь, — сказала она и вышла.

Вера осталась одна. Она сидела на табурете, стараясь не дышать слишком глубоко — болели рёбра. От голода? От холода? От того, что она умерла и воскресла в чужом теле? Неважно.

Она смотрела на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, красные от работы. Но — живые. И эти руки умели то, чего не умел никто в этом городе.

Они умели создавать красоту из ничего.

Через пять минут вернулась Маша. Не одна. С ней была женщина лет тридцати пяти — в домашнем платье из тёмно-синего бархата, с кружевным чепцом на голове. Лицо у женщины было умное, усталое и очень любопытное.

— Это ты, — сказала женщина, глядя на Веру. — Та самая девка, которая на Сенной разбирается в платьях от Ворта.

— Я, сударыня, — Вера встала и сделала книксен. Ноги дрожали, но она удержалась.

— Меня зовут Елизавета Павловна Шереметева, — женщина прошла в комнату, села на стул, не обращая внимания на скромную обстановку. — Анна Сергеевна Оболенская — моя племянница. Она рассказала мне о вас. Я не поверила. Но Маша... — она кивнула на горничную, которая всё ещё стояла в перешитом платье, — Маша выглядит так, будто готова выйти замуж за князя. Где вы научились шить, девочка?

Вера молчала две секунды. Потом сказала:

— Во сне, сударыня.

— Что?

— Мне снятся сны, — сказала Вера спокойно. — Я вижу во сне платья. Такие, каких никто не шил. А когда просыпаюсь — могу их повторить. Руками.

Елизавета Павловна прищурилась. Так смотрят на ярмарке, когда предлагают товар, который выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— И много вы таких платьев видели во сне? — спросила она.

— Тысячи, — ответила Вера.

И улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась в прошлой жизни — профессиональной, дипломатичной. А новой, дерзкой, почти нахальной.

Она знала, что рискует. Её могли выгнать. Могли назвать бесноватой. Могли сдать в участок за бродяжничество.

Но Елизавета Павловна Шереметева вдруг рассмеялась.

— Катя, — сказала она. — Катерина Петровна. У меня завтра вечером званый ужин. Ко мне приедет княгиня Юсупова. Она недавно привезла из Парижа платье, которое ей не нравится. Она говорит, что оно «не то». Я не понимаю, что значит «не то». Но, может быть, вы понимаете?

— Понимаю, — сказала Вера.

— Тогда завтра в четыре часа вы будете здесь. Чистая, причёсанная, в приличной одежде, — Елизавета Павловна повернулась к Маше. — Найди ей что-нибудь из старого, но целого. И накорми.

Она встала и направилась к двери. На пороге обернулась.

— Если вы обманщица, Катерина Петровна, вы очень пожалеете что ввязались в эту игру с Шереметевой. Если нет — может быть, у вас появится работа.

Вера поклонилась. Молча.

Когда дверь закрылась, Маша выдохнула:

— Ну и дела...

— Маша, — сказала Вера. — Госпожа говорила про еду!