Ярослав Северцев – Бизнес леди Империи (страница 2)

— Эй, Катька, оклемалась? — из двери трактира высунулась бабища в засаленном фартуке. — А я уж думала, дух испустила. Вали отсюда, не позорь заведение. Христа ради проси подальше, у нас господа обедают.

Катька.

Её звали Катька.

Вера закрыла глаза, и в голову хлынул поток — чужой памяти, чужой боли. Отец умер от чахотки на верстаке, мать — через месяц, от горя и тоски не смогла перенести смерть мужа. Дом отняли за долги. Катька спала на сеновалах, ела объедки, а зимой чуть не замёрзла насмерть на этом самом крыльце. И замёрзла бы, если бы…

…если бы в неё не вселилась душа Веры Штерн.

«Так, — сказала себе Вера голосом, который не дрожал, хотя всё внутри дрожало. — У тебя нет ателье. Нет счета в банке. Нет Коли с Mercedes. У тебя есть тело-подросток, лапти, один зубной гнойник (она нащупала его языком) и три копейки, зажатые в кулаке. И ещё французский. Идеальный французский, который ты тащила с собой через смерть».

Она разжала кулак. Три копейки. Медные, грязные.

— Этого хватит на краюху хлеба и вчерашние щи, — судя по памяти прошлой хозяйки тела, прошептала она. И тут же подумала: — А ещё — на иголку и нитку.

В её глазах, огромных серых глазах на худом лице, зажёгся огонь. Тот самый, который двадцать лет назад заставил её открыть первое ателье в арендованной комнате на окраине Москвы.

Она не знала, какой сейчас год. Она не знала, кто правит Россией. Она не знала, кто здесь законодатель моды — Чарльз Ворт ещё жив? Или уже Калло Сёстры?

Но она знала одно: мода — это власть. А власть она умела брать.

Вера поднялась на ноги. С шаткой грацией больной лошади, но поднялась. Запахнула дырявый ватник, подобрала с земли какую-то тряпку, похожую на платок, и побрела к воротам.

Навстречу ей проплыла карета. Из окна выглядывала дама в нелепой шляпе — с чучелами птиц и вуалью, которая была приколота криво. Платье — сиреневый шёлк, но крой устаревший, турнюр слишком высокий, рукава собраны ужасно.

Вера остановилась как вкопанная.

— Да это же... это же надо перешить! — вырвалось у неё вслух. — Убрать турнюр, распустить складки, сделать декольте лодочкой и добавить кушак на боку! Господи, да они все здесь одеты как пугала!

Кучер на козлах покосился на странную нищенку, которая косилась на проезжающую карету с ее пассажиркой.

(Боже мой, это платье — катастрофа. Драпировка выполнена плохо, а цвета...)

Она улыбнулась. Грязно, обветренными губами, с единственным зубным гнойником. Но улыбнулась.

— Игра началась, господа, — сказала она вслед карете. — Катя умерла. Здравствуйте, я Вероника Штерн. И я научу вас одеваться.

Глава 3. Капитал

Петербург, Сенная площадь. Декабрь, предположительно 1881 год.

Первый рубль Вера заработала за три часа до того, как поняла, что умирает от голода.

Это была странная смерть. Не кинематографичная, с закатыванием глаз и красивым падением на снег. Голодная смерть — это когда мозг начинает есть сам себя. Ты становишься тупым. Ты перестаёшь соображать. Ты сидишь на корточках у стены и смотришь на чужую булку так, будто это лицо твоего любимого человека.

Вера знала это чувство. Нет, в прошлой жизни она не голодала. Но её мать — да. В девяностые, когда Вера была маленькой, мать продавала всё, чтобы прокормить дочь. И рассказывала, как однажды три дня ела только кипяток с сахаром. «Главное, — говорила мать, — не думать о еде. Думай о том, что ты сделаешь, когда поешь».

Вера думала.

Она сидела на ступенях часовни, поджав под себя чужие ноги, и смотрела на прохожих. Не как нищенка — как дизайнер. Она сканировала.

Вот купчиха в собольей шубе. Шуба — хорошая, мех густой, но покрой — боже мой, покрой! — как мешок. Сделано явно провинциальным портным, который понятия не имеет о приталенном силуэте. Стоило бы убрать два вытачки на спине и сменить линию плеча — и купчиха выглядела бы на десять лет моложе.

Вот чиновник в шинели с бобровым воротником. Воротник посажен криво, пуговицы медные, дешёвые. Но мужчина явно хотел казаться богаче — из-под шинели виднелся отличный жилет, шёлковый, с цветочным рисунком. Несочетаемость убивала.

А вот — стоп.

Вера прищурилась.

Из Гостиного двора вышла дама. Молодая, лет двадцати пяти, в тёмно-вишнёвом платье с отделкой из чёрного бархата. Платье было явно дорогим. И явно парижским. Вера узнала рукава «а-ля жюж» — узкие, длинные, с маленьким буфом у плеча. Так шили в доме Ворта в конце семидесятых.

Но дама была несчастна. Она поправляла воротник, одёргивала юбку, хмурилась. Что-то её раздражало. И Вера знала — что.

Турнюр.

Турнюр был слишком велик. Идея турнюра — подушечки под юбкой сзади, создающей объём — была модной, но этот экземпляр явно сшила не рука мастера. Он сидел криво, съезжал набок и заставлял даму сутулиться, чтобы скрыть диссонанс.

Вера не выдержала.

— Простите, сударыня, — сказала она, поднимаясь.

Голос её прозвучал хрипло, но внятно. Дама обернулась и поморщилась — перед ней стояла грязная девка в рванье.

— Пошла вон, — бросила дама и отвернулась.

— У вас турнюр съехал на левое бедро на три сантиметра, — быстро сказала Вера. — От этого ломается вся вертикаль. Ваше платье от Ворта, модель «Фаворитка», весна 1879 года, но его перешивали в Петербурге — я вижу по стежкам на подоле. Перешивал плохой мастер. Он испортил баланс.

Дама замерла. Медленно, очень медленно повернулась.

— Что ты сказала? — голос у неё был не испуганный, а острый. Заинтересованный.

— Я сказала, что ваше платье можно спасти, — Вера говорила тихо, чтобы не привлекать внимание городового. — И вам не нужно будет сутулиться.

Дама молчала пять секунд. Потом достала из муфты маленький кошелёк, вынула рубль — серебряный, сверкающий — и протянула Вере.

— Возьми. И скажи мне, откуда ты, дрянная девчонка, знаешь про Ворта?

— Я знаю про всех, сударыня, — Вера взяла рубль, но не спрятала, а зажала в кулаке, чтобы не выронили дрожащие пальцы. — Я умею шить. Я умею кроить. Я умею смотреть на женщину и видеть, что ей нужно, а не то, что ей продали.

Дама усмехнулась. Криво, но уже без презрения.

— Как тебя зовут?

— Катерина. Катя.

— А по батюшке?

Вера замялась на секунду. В памяти Кати всплыло: «Отец — Пётр». Она кивнула:

— Петровна.

— Ну что ж, Катерина Петровна, — дама убрала кошелёк. — Меня зовут Анна Сергеевна Оболенская. Приходи завтра к полудню на Литейный, дом двенадцать проверю все что ты рассказала мне , и если выяснится что ты мне соврала , ты очень об этом пожалеешь. Как придешь, спросишь горничную Машу. Скажешь, что от меня. Приходи чистая, поняла?

— Поняла, — кивнула Вера.

Оболенская развернулась и пошла прочь, высоко неся голову — несмотря на съехавший турнюр. Вера смотрела ей вслед и уже знала, что завтра сделает.

Но сначала — еда.

Она потратила двадцать копеек на краюху чёрного хлеба, луковицу и кружку горячего сбитня у торговки на углу. Ела медленно, как учили когда-то на курсах этикета — отламывая маленькие кусочки, пережёвывая до состояния кашицы. Желудок болел, но боль была хорошая. Боль жизни.

Оставшиеся восемьдесят копеек она потратила на баню.

Это была не та баня, куда ходили господа. Это была чёрная, для черни — низкий потолок, каменка, дым, запах мокрого веника и чужого пота. Но за двадцать копеек её пустили на час, дали кусок мыла и тряпку.

Вера мылась дважды. Она тёрла кожу до красноты, отмывая слои грязи, которых накопилось за месяцы Катиной жизни. Волосы — спутанный колтун — она вычесала пальцами, теряя клочья, но чувствуя, как голова становится легче. Она нашла у себя вшей. Она их вывела мылом и отвращением.

Когда она вышла из бани, была уже ночь. Восемьдесят копеек кончились. Но она была чиста. Впервые за неизвестно сколько времени — чиста.

Она нашла ночлег в ночлежном доме на Обуховском проспекте. Пять копеек — место на полу в общем зале, на соломенном тюфяке, вповалку с двадцатью другими такими же. Пахло кислой капустой, мочой и отчаянием.

Вера легла, положив под голову узелок с остатками хлеба. Не спала. Думала.

Завтра она пойдёт к Оболенской. У неё есть иголка, которую она выпросила у банщицы за дополнительную копейку. У неё есть нитки — она купила катушку чёрных и белых на толкучке.

И память , но это было благодаря чему она начнет новую жизнь.

Она помнила, как строить выкройку. От руки, без компьютера. Она помнила, как делать идеальную посадку по фигуре. Она помнила, какие ткани будут в моде через пять, десять, двадцать лет. Она помнила, что турнюр умрёт в конце восьмидесятых, что на смену придёт силуэт «принтесс» с завышенной талией, а потом — «бель эпок» с корсетом «S-силуэт».