Ярослав Северцев – Белый призрак (страница 2)

— Контуженый, — констатировал унтер. — или в голову прилетело. Ладно, будешь пока безымянным. Винтовку нашёл?

Он посмотрел на свои руки. Пустые.

— Нет.

Унтер сплюнул, выругался сквозь зубы и вытащил из-за спины вторую винтовку — старую, потёртую, с замасленным прикладом:

— Держи. С убитого снял. Три патрона осталось. Не просри.

Он взял винтовку. Тяжёлую, пахнущую железом и порохом. Непривычную. Он держал в руках биатлонные винтовки — лёгкие, алюминиевые, с тонкими сошками и электронным спуском. Эта была другой. Грубой. Простой. Смертельной.

Японцы настигли их через час.

Лес кончился, и они вышли к замёрзшей реке — широкая полынья чернела посредине, лёд трещал под ногами. Переходить было нельзя. Унтер развернул отряд, повёл вдоль берега, и тут сзади ударили выстрелы.

Не одиночные, а залповые — так стреляют по команде.

— Ложись! — заорал унтер, и они повалились в снег, кто как успел.

Он упал за берёзу — ствол тонкий, не спрятаться, но лучше, чем ничего. Сердце заколотилось где-то в горле. Пульс подскочил до ста восьмидесяти — он чувствовал это по пульсации в висках, по тому, как темнеет в глазах.

Спокойно. Дыши.

Он никогда не боялся стрельбы. На соревнованиях он закрывал мишени под камерами, под взглядами тысяч зрителей, с пульсом сто шестьдесят. Это было его работой. Но там пули летели в бумагу. А здесь — в людей.

— Видишь их? — крикнул кто-то справа. Молодой голос, срывающийся на фальцет.

Он выглянул из-за берёзы.

Метрах в трёхстах, на опушке леса, из-за которой они только что вышли, мелькали фигуры в тёмно-зелёной форме. Японцы. Человек двадцать, наверное. Они шли цепью, не торопясь, перебежками. Офицер с саблей командовал, указывая в их сторону.

Триста метров. Ветер слева — по снежной позёмке видно. Полтора метра в секунду. Корректировка — половина фигуры.

Он поймал себя на том, что считает. Автоматически. Как на огневом рубеже.

— Стреляй, дурак! — заорал унтер. — Чего ждёшь?

Он вскинул винтовку. Приклад пришёлся в плечо непривычно — не там, где он привык. Перехватил. Лёг на снег, подложил под ствол скатку шинели — импровизированную сошку.

Вдох. Полувыдох. Задержка.

Фигура офицера в прицельной планке. Серая, расплывчатая. Винтовка Мосина не имела оптики — только открытый прицел, целик и мушку. Он привык к диоптру, к точной геометрии. Здесь всё было грубее.

Но принцип тот же.

Выдохнуть. Не дёргать. Спуск — как дыхание.

Он нажал на спусковой крючок.

Винтовка лягнула плечо сильнее, чем он ожидал. Грохот — громче, резче, без глушителя. Дым вырвался из ствола, заслонил обзор на секунду.

Когда дым рассеялся, японский офицер лежал.

— Есть! — заорал кто-то из отряда.

— Заткнись и стреляй! — рявкнул унтер.

Но остальные все стреляли в молоко . У него осталось два патрона. У остальных — по три-четыре. Японцев — двадцать.

— Видя как прошла стрельба унтер скомандовал отход. — К реке, там овраг!

Они побежали. Не строем, не в ногу — врассыпную, как зайцы, пригибаясь под пулями. Пули свистели над головами, вгрызались в снег, в деревья. Одна ударила в берёзу в двух сантиметрах от его лица — он почувствовал, как щёку обожгло щепой.

Он бежал, считая пульс.

Много. Сбрось дыхание.

Не получалось. Страх мешал. Не тот холодный, спортивный страх перед стартом, а настоящий, животный, когда мозг кричит: «Ты умрёшь», — а тело слушается и бежит быстрее, чем может.

Овраг был глубокий, с обрывистыми склонами. Они скатились вниз, кто на спине, кто кубарем. Унтер пересчитал — восемь человек. Было десять.

— Рябоконь? — крикнул он.

Молчание.

— Рябоконь, мать твою!

Сверху, с края оврага, донёсся стон.

Он поднял голову и увидел парня — того самого, который назвался Снегирёвым. Тот лежал на снегу, прижав руки к животу. Между пальцев сочилась тёмная, почти чёрная кровь.

— Тащите его! — скомандовал унтер.

Двое — Малышев и Воронов — полезли наверх, схватили раненого под мышки, стащили вниз. Снегирёв не кричал. Только дышал часто-часто, как загнанная собака.

— Куда? — спросил Малышев. У него самого была рассечена бровь, кровь заливала глаз, но он не замечал.

— Перевяжи, — унтер кинул ему какой-то тряпичный свёрток. — И поживее, они сейчас сюда сунутся.

Он смотрел на Снегирёва. Парню было лет двадцать — может, двадцать два. Небритый, грязный, с обмороженной щекой. Глаза — светлые, испуганные, но не панические. Он понимал, что умирает.

— Держись, — сказал он. Своим голосом. Чужим для этих людей.

Снегирёв посмотрел на него. Улыбнулся — криво, одними уголками губ.

— Ты... тот самый... который не помнит... — прохрипел он. — А я тебя... запомнил...

Больше он ничего не сказал. Малышев пытался перевязать, но кровь шла слишком быстро — пуля пробила живот, задела печень. В полевых условиях, без хирурга, без антибиотиков, это был приговор.

Через пять минут Снегирёв перестал дышать.

Унтер снял шапку, перекрестился коротко, без пафоса. Потом посмотрел на оставшихся — семеро, включая его.

— Пошли, — сказал он глухо. — дальше.

Они пошли.

Он шёл последним, волоча винтовку, в которой оставалось два патрона. В голове пульсировала одна мысль, холодная и ясная, как прицельная планка:

Это не спорт. Это война. И здесь каждый выстрел — чья-то смерть.

Он не знал, как будет жить с этим. Но знал, что должен выжить. Чтобы стрелять дальше. Чтобы убивать дальше. Чтобы те, кто остался — Малышев, Воронов, Шелест, Савельев, безымянный унтер, — не легли в снег, как Снегирёв.

Он шёл и считал пульс.

Слишком много.

К вечеру они нашли своих.

Небольшой отряд из двадцати человек окапывался на склоне сопки — рыли снежные траншеи, ставили козлы для винтовок. Унтер — его, кажется, звали Дорофеев, но он не запомнил — переговорил с их командиром, пожилым штабс-капитаном с прокуренными усами и усталыми глазами.

— Двое погибших, — доложил Дорофеев. — Рядовой Снегирёв и... — он запнулся, глянул на него, — и ещё один, фамилии не знаю. Контуженый, ничего не помнит.

Штабс-капитан посмотрел на него долгим взглядом. Не злым. Усталым.

— В строй его, — сказал коротко. — Если не стрелял — научим. Если стрелял — пригодится.

— Стрелял, — сказал Дорофеев. — Японского офицера снял с трёхсот метров. Одним выстрелом.