Ярослав Северцев – Белый призрак (страница 1)
Ярослав Северцев
Белый призрак
Глава 1. Последний выстрел
Последнее, что он помнил оттуда, — это скрип лыжни.
Идеальный, выверенный звук. Пластик по утрамбованному снегу. Ничего лишнего. Ни скрежета, ни хруста — только ровный, как метроном, вжик-вжик-вжик. Он ловил этот звук ушами, когда лёгкие уже работали на пределе, а ноги превратились в два безотказных механизма.
Этап Кубка мира. Ханты-Мансийск.
Трасса «Зимнего биатлона» уходила вверх, в мелкий сосняк, потом ныряла в распадок, выстреливала длинной равнинной петлёй и выводила к огневому рубежу. Двенадцать с половиной километров. Три круга. Две стрельбы — лёжа, стоя.
Он шёл пятым после второго рубежа. Отставание от лидера — семнадцать секунд. Это догонялось на последнем подъёме, если не сдуться на финишной прямой. Пульс держал 168 — опасно близко к красной зоне, но он умел с этим работать. Три вдоха, выдох на четыре шага. Сердце не колотится, а работает как насос. Ровно. Холодно.
— Шестой номер, шестой! — голос тренера в наушнике прорвался сквозь шум ветра. — Шестой, у тебя плюс три по пульсу, сбрось на подъёме.
Он не ответил. Не потому, что не слышал. Просто в такие моменты лишние слова сбивают ритм. Он знал это ещё с юниорской сборной: если начал говорить на подъёме — считай, проиграл три секунды на дыхании.
Сосняк кончился. Трасса выползла на гребень, и ветер ударил в лицо — плотный, колючий, с позёмкой. Минус восемнадцать по ощущениям. Он пригнул голову, сузил глаза. Очки запотели с внутренней стороны — вечная проблема на морозе. Поправил лыжной палкой.
Впереди, метрах в трёхстах, маячила спина четвёртого номера — парня из норвежской сборной. Фамилию он не запоминал. Норвежцы все были на одно лицо: высокие, светлые, с идеальной техникой. Этот шёл широко, мощно, но дышал тяжело — слышно было даже отсюда. Значит, перебрал на старте. Значит, догоняемый.
— Шестой, время на отсечке — восемнадцать ноль семь. У норвежца один ноль пять. — Голос тренера стал тише, как будто тот отвернулся от микрофона. — Тащи, тащи, он сейчас сядет.
Он не ускорился. Ждал.
Спуск был длинный, пологий, с плавным выходом на равнину. Норвежец покатился первым, чуть согнув колени — красиво, академично. Он покатился следом, но чуть ниже, чуть агрессивнее, забирая воздух за спиной соперника. Драфт в биатлоне не запрещён, но и не приветствуется. Ему было плевать. Ему нужны были секунды.
На равнину вышли почти в створ. Он чувствовал, как работают мышцы — квадрицепсы горят, икры наливаются свинцом, но техника не ломается. Ни одного лишнего движения. Он отрабатывал этот кусок трассы триста раз за сезон, на разных сборах, на разных снегах. Каждый поворот, каждый перепад высоты, каждый камень под снегом — всё было выучено наизусть.
— Огневой через двести метров, — напомнил тренер. — Лёжка. Ветер слева-справа, полтора метра. Корректировка — треть фигуры.
Он кивнул, хотя тренер не видел.
Заехал на стрельбище, сбросил скорость, упал на мат. Три секунды на подготовку. Пульс — 162. Много. Обычно он стрелял на 150–155. Но сегодня трасса была жёсткая, подъём длинный, да и мороз делал своё — сердце работало активнее, чтобы гнать кровь по затёкшим сосудам.
Он не стал ждать, пока пульс упадёт. Не было времени.
Вдох. Полувыдох. Задержка.
Первый выстрел — мимо. Перелёт. Он видел, как снег взметнулся за мишенью на полметра выше габарита. Ветер усилился, пока он ехал по равнине. Тренер дал поправку на полтора метра, а надо было на два.
— Левее, — прошептал он себе.
Второй выстрел — закрыл.
Третий — закрыл.
Четвёртый — закрыл.
Пятый — закрыл.
Он вскочил, не глядя на табло. И так знал — чисто. Потому что чувствовал. Когда пуля ложится точно в чёрный круг, отдача приходит другая — мягче, честнее. Не бьёт по плечу, а проходит сквозь тело, как подтверждение.
Покатил дальше.
Последний круг. Три километра. Норвежец всё ещё впереди — восемь секунд. Немец сзади дышит в затылок — четыре секунды. Тройка плотная, финишный створ общий.
Он редко ошибался в оценке своих сил. Обычно знал: на первом круге — экономлю, на втором — держу, на третьем — рву. Сейчас был третий. Можно рвать.
И он рванул.
Лыжи заскользили быстрее, палки заходили чаще, дыхание сбилось с ритма, но это было в норме. В финальном спурте не дышат — выдыхают. Он выдохнул остатки кислорода, сжёг последние запасы гликогена, перешёл на анаэробный режим.
Впереди — финишный створ. Трибуны. Флаги. Камеры.
И яркий свет — не солнечный, а какой-то слишком плотный, белый, заполнивший всё поле зрения.
Он не понял, что произошло.
Просто вдруг лыжня под ним исчезла. Снег ушёл из-под ног, и он полетел — не вниз по склону, а вбок, в сторону, туда, где не должно было быть никакого препятствия. Кто-то кричал в наушнике, но слов он не разбирал. Только звон. И боль — короткая, резкая, ударившая в затылок, как битой.
Потом темнота.
Сознание вернулось ударом.
Не щелчком, не плавным всплытием из черноты, а именно ударом — холодным, мокрым, вонючим. Щеку жгло льдом. Нос забило чем-то липким и солёным. Кровь. Своя или чужая — он пока не понял.
Попытался открыть глаза. Левый открылся, правый — нет. Веком чувствовал, что глаз на месте, но заплыл так, будто ему въехали прикладом. Или камнем. Или обоими сразу.
— Эй! Живой там? — голос хриплый, с каким-то странным раскатом. Не похоже на привычную речь. — Вставай, мать твою! Японцы за рекой, отходим!
Японцы.
Слово повисло в мёрзлом воздухе, не складываясь в картину мира.
Он ещё секунду назад был на трассе в Ханты-Мансийске. Потом была вспышка. Потом — ничего. А теперь — японцы?
— Ты оглох, рядовой? — Унтер-офицер что ли подсказывала ему помять — он разглядел нашивки сквозь пелену — схватил его за воротник и дёрнул вверх. — отходим, слышишь? Твою мать, раненых побросали, нам приказано всех подбирать, а этот... Вставай, сказал!
Он встал. Ноги держали плохо — левая подкашивалась в колене, правая дрожала крупной дрожью. Где-то в спине ныло, будто он упал с большой высоты. И холод. Холод был другой, не похожий на ханты-мансийский. Тот был морозный, но сухой, знакомый, спортивный. Этот — мокрый, пробирающий до костей, с ветром, который дул из всех щелей шинели.
Шинель.
Он только сейчас заметил, на чём он одет. Серая, грубая, не по размеру — рукава ниже пальцев, подол волочится по снегу. Под ней — гимнастёрка, тоже серая, с какими-то пуговицами. На ногах — ботинки, обмотанные портянками, промокшие насквозь.
Никаких лыжных костюмов. Никаких стартовых номеров.
— Шевелись! — Унтер толкнул его в плечо и побежал дальше, в сторону леса, куда уже уходили остальные — человек десять в таких же шинелях, с винтовками наперевес.
Он побежал следом. Не потому, что понял, что происходит. Потому что тело подчинилось инстинкту — там, куда толкают, туда и бегут.
Лес встретил их тишиной. Сосны низкие, корявые, с обломанными ветками. Снег по колено. Под снегом — камни, корни, прошлогодняя листва. Бежать было тяжело, но унтер не сбавлял темпа, и они ковыляли следом, как стадо, хрипя и матерясь.
— Стой! — Унтер поднял руку. — Перекличка! Фамилии!
Он услышал:
— Рябоконь!
— Малышев!
— Воронов!
— Савельев!
— Шелест!
— Снегирёв! — выкрикнул кто-то рядом с ним, и он машинально обернулся. Невысокий парень с обмороженной щекой, с винтовкой, которую держал как палку — за ствол.
— Я Снегирёв, — сказал парень и кивнул на него. — А этот... не знаю. Нашли на сопке, рядом с убитыми. Думали, тоже мёртвый.
Унтер подошёл вплотную, заглянул в лицо:
— Ты кто?
Он открыл рот, чтобы сказать: «Соболев Александр, биатлонист, мастер спорта международного класса», — но язык не повернулся. Не потому, что не мог. Потому что эти слова были из другого мира. Здесь они ничего не значили.
— Не помню, — выдавил он.