Ярослав Северцев – Белый призрак (страница 3)

Штабс-капитан поднял бровь:

— С открытого прицела?

— С открытого.

— Хм. — Он повернулся к нему. — Как звать-то, контуженый?

Он открыл рот. Хотел сказать «Александр». Вместо этого услышал:

— Кирилл.

Собственное имя, но чужое. Или чужое, ставшее собственным. Он не понял, откуда оно взялось. Выплыло откуда-то из темноты, из той части сознания, которая принадлежала телу, а не ему.

— Кирилл... — Штабс-капитан ждал фамилию.

— Кирилл Снегирёв, — сказал он. И сам не понял, почему взял фамилию того парня, который умер у него на руках.

Может, чтобы тот не исчез совсем. Может, чтобы помнить.

— Ну, Снегирёв, — кивнул штабс-капитан. — Завтра покажешь, на что способен. А сейчас — есть, спать, и не отсвечивать. Война, братец.

Снегирёв — так его теперь звали — отошёл к костру, сел на снег, привалился спиной к замёрзшей сосне.

Пульс наконец упал до ста двадцати. В ушах всё ещё звенело. Винтовка тяжело лежала на коленях.

Он закрыл глаза и увидел лыжню.

Идеальную, бесконечную, уходящую вверх.

Он больше никогда по ней не пройдёт.

Но стрелять он умел.

И это было единственное, что теперь имело значение

Глава 2. Застрельщик

Утро пришло не с рассветом, а с болью.

Снегирёв открыл глаза и полминуты не мог понять, где находится. Потолка не было. Над ним висело низкое серое небо, сыпала мелкая снежная крупа, ветер гнал позёмку по лицу. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, поджав колени к животу — поза, в которой провёл всю ночь, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Шинель промёрзла насквозь. Портянки превратились в ледяные корки. Пальцы на ногах не слушались — он пошевелил ими и едва не закричал от боли. Хороший знак. Если больно — значит, не отморозил.

Он сел. Сосны вокруг стояли белые, заледеневшие, тихие. Костер, у которого они грелись вечером, давно потух — только чёрные головешки торчали из снега. Остальные спали вповалку, прижавшись друг к другу, как щенки в корзине. Восемь человек. Вчера было десять.

Рябоконь лежал отдельно. Его накрыли шинелью, но снег вокруг уже почернел — натекло. Снегирёв отвернулся. Он не хотел смотреть на мёртвых. Не потому, что боялся. Потому что понял: война — это не когда стреляют. Война — это когда утром ты просыпаешься, а человек, с которым ты разговаривал вчера, уже не дышит.

— Встать! — Голос Дорофеева разорвал тишину. Унтер уже был на ногах, протирал затвор винтовки тряпкой, дышал на замёрзшие пальцы. — Шевелитесь, окаянные! Через час выступаем.

Началась ежедневная, уже привычная суета. Кто-то жевал сухарь, кто-то искал в карманах табак, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Снегирёв наблюдал за ними и считал. Не пульс на этот раз. Ошибки.

Вон Малышев чистит винтовку прикладом о снег — затвор вынет, подует, вставит обратно. Ни смазки, ни толковой протирки. В мороз механизм будет клинить через тридцать выстрелов.

Воронов наматывает портянку поверх сапога — хочет, чтобы нога была суше. Глупость. Так она только быстрее промокнет и замёрзнет. Правильно — намотать плотнее, всухую, и менять каждые шесть часов.

Шелест проверяет патроны. Достаёт из подсумка, перебирает, некоторые откладывает в сторону. Снегирёв подошёл ближе, заглянул через плечо:

— Что делаешь?

Шелест поднял голову — парень лет двадцати пяти, с редкой рыжеватой бородкой и усталыми, но живыми глазами:

— Отбраковываю. Гильзы с трещинами — в сторону, порох высыпается. Если выстрелить такой — заклинит.

— Покажи.

Шелест протянул патрон. Снегирёв повертел в пальцах. Латунная гильза, пуля в железной оболочке, капсюль-воспламенитель. Просто. Надёжно. И в то же время — хрупко. Одна вмятина на гильзе — и осечка. Одна царапина — и заклинит при досылании.

Он вернул патрон:

— Хорошо делаешь. Продолжай.

Шелест удивился — похвалу от незнакомого контуженого он явно не ожидал. Но кивнул и продолжил перебирать.

Снегирёф отошёл к Дорофееву:

— Унтер, разрешите вопрос.

— Говори.

— У кого из наших лучшая винтовка?

Дорофеев усмехнулся:

— Лучшая? У всех одинаковые. Мосина, образец девяносто первого года. Одни палки.

— Нет, — Снегирёв покачал головой. — Я про состояние. У кого затвор ходит мягче, ствол не забит, спуск не тугой.

Унтер задумался, почесал затылок:

— У Воронова, пожалуй. Он в гвардии служил до войны, там за оружием следят. Остальные... ты сам видел.

— Понял.

Он не стал больше спрашивать. Просто запомнил.

Штабс-капитан — его звали Меньшов, Снегирёв услышал это от Дорофеева — построил отряд после завтрака. Двадцать восемь человек, включая тех, кто пришёл с ними. Остатки двух рот, смешанных в общем отступлении. Люди держались по-разному: молодые ещё дрожали, старые — те, кому за тридцать — смотрели равнодушно. Война для них была не подвигом, а работой. Грязной и бессмысленной.

— Слушай приказ, — Меньшов говорил негромко, но отчётливо. — Японцы закрепились в двух верстах отсюда, на высоте Сахарная Голова. Там у них наблюдательный пункт и пулемёт. Мы должны их оттуда выбить.

Он обвёл взглядом солдат:

— В лоб не пойдём — перебьют. Обходным манёвром, с восточного склона. Застрельщики идут вперёд, цепи — за ними.

Снегирёв слушал и понимал: это самоубийство. Наступать на укреплённую высоту с двадцатью винтовками, без артиллерии, без поддержки — значит потерять половину отряда. Но он молчал. Он здесь никто. Рядовой без фамилии, которого вчера подобрали в снегу.

— Застрельщики — десять человек, — продолжал Меньшов. — Дорофеев, ты поведешь. Возьми тех, кто получше стреляет.

Унтер кивнул и начал отбирать. Малышев — в цепь. Воронов — в застрельщики. Шелест — в застрельщики. Савельев — в цепь. Остальные — как пойдёт.

— Ты, — Дорофеев ткнул пальцем в Снегирёва. — Тот самый, который офицера с трёхсот метров снял. Идёшь со мной.

— Есть.

Он не спросил, сколько патронов у него осталось. Два. Вчера было два. Сегодня — два. Никто не выдал новых, потому что новых не было.

Высота Сахарная Голова оказалась невысокой — метров сто, не больше, — но склоны были крутые, каменистые, с редкими кустами леспедеции. Снег лежал неровно: с подветренной стороны — по колено, с наветренной — голые камни, обдутые ветром.

Дорофеев повёл их восточным склоном, полого, петляя между валунами. Шли медленно, перебежками, пригибаясь к земле. Японцы наверху пока не стреляли — не видели.

Снегирёв держался за спиной Воронова. Парень из гвардии двигался хорошо — бесшумно, без лишних движений, на каждом шагу выбирая укрытие. Но винтовку нёс неправильно: стволом вверх, на ремне через плечо. Если начнётся перестрелка, он потратит три секунды, чтобы снять и вскинуть. Три секунды — это жизнь.

— Воронов, — прошептал Снегирёв. — Держи стволом вниз, на груди. Так быстрее.

Воронов обернулся, посмотрел с недоумением. Но спорить не стал — поправил ремень.

В двухстах метрах от вершины Дорофеев поднял руку: стоп.

— Дальше ползком, — сказал он. — Вон там, за камнями, их передовая позиция. Там пулемёт — у них «Гочкис», японцы любят эту дрянь. Задача: снять пулемётный расчёт до того, как они откроют огонь по цепям.