Ярослав Северцев – Ателье для Фамильяров Книга первая "Пушистый кутюр" (страница 3)
Виктория Арнольдовна не нашлась, что ответить на эту тираду. Психологический анализ, выданный грызуном, был настолько точен и глубок, что она почувствовала, как к её горлу подступает комок. Этот толстый мышь действительно знал её лучше, чем она сама.
— Но в чем же трагедия, о которой ты говорил? — спросила она, чтобы перевести разговор с собственной персоны на устройство этого нового мира. — Почему ты назвал местное общество «паноптикумом»?
Марципан сразу посерьезнел. Его длинные усы уныло опустились, а в маленьких черных глазках промелькнула та особенная, глубокая тоска, как у людей, осознавших несправедливость сословного деления.
— Трагедия, душа моя, заключается в том, что люди этого века — редкие, непроходимые болваны, — тихо, со вздохом произнес мышь. — Они получили от создателя великий дар — разумных, чувствующих компаньонов, которые делят с ними все радости и горести. И как же они этим даром распорядились? Они низвели нас до положения домашнего скота с функцией престижа! Нас держат на полу, нас заставляют спать на грязной ветоши, нас кормят объедками с барского стола, а на людях используют как живые аксессуары! Акулина Полуэктова напяливает на свою несчастную лису Аделаиду жуткие, жесткие парчовые чехлы, от которых у бедного животного вылезает шерсть и ломит суставы, только для того, чтобы показать товаркам в Гостином дворе: «Посмотрите, как богато у меня зверь обшит!». Сурикат на кухне Полуэктовых целыми днями чистит чеснок, у него же лапки в кровь стёрты, а хозяину плевать — мол, «на то он и сурикат, пускай работает». Фамильяров не пускают в приличные кофейни, им запрещено сидеть на стульях, их считают придатками человеческого сословия! Мы имеем разум, мы чувствуем стиль, мы страдаем от безвкусицы и унижения, но мы беззащитны, потому что у нас нет… статуса. А статус в вашей империи, как я успел заметить, дает только одно.
— Одежда, — твердо закончила за него Виктория Арнольдовна. В её уме, как на чертежной доске, один за другим начали выстраиваться элементы будущей грандиозной стратегии. Все её прежние мысли о выживании, о мелком заработке горничной гор горничной растворились, уступая место чистому, масштабному вдохновению.
— Именно, дорогуша! — Марципан подскочил на месте. — Одежда! Костюм делает человека. Если мы оденем фамильяров так, как одеваются лучшие дворяне столицы — в строгие фраки, элегантные жилеты, бархатные капоры с вуалью, — общество сойдет с ума! Они не смогут больше держать на полу пса, на котором надет безупречный английский твид. Им станет стыдно заставлять чистить чеснок суриката в поварском колпаке и шелковом шейном платке! Мы перевернем эти сословные предрассудки через моду! Мы создадим первый в истории синдикат кутюра для высших магических существ!
Виктория Арнольдовна медленно поднялась с кушетки. Её серые глаза, еще час назад полные испуга и слез, теперь горели тем самым холодным, решительным огнем, который когда-то заставлял трепетать поставщиков на Новой Риге. Она подошла к окну, посмотрела на темную грязную улицу Охты и улыбнулась.
— Ну что ж, Марципан, — тихо, но отчетливо произнесла она, чувствуя, как магия этого мира отзывается в её груди новой волной тепла. — Ты прав. Пора открывать Дом моды. Пусть Прохор Саввич приходит завтра со своими сорока рублями. Мы сделаем из его суслика нашего первого, самого смешного и самого преданного клиента. Начинаем кроить историю, дорогуша.
Глава III. Суконный поединок
Едва только первые, холодные и блеклые лучи питерского мартовского солнца, пробившись сквозь вековую пыль и морозные узоры небольшого оконца, тускло осветили сырую каморку, как Охтинский тракт огласился тем особенным, тяжелым и уверенным топотом сапог, какой всегда извещает обывателя о приближении человека, облеченного властью или, что в здешних местах почиталось за одно и то же, обладавшего тугим кожаным кошелем.
Дверные петли избы, давно не мазанные дегтем, огласили мастерскую Агафьи таким протяжным, жалобным и тоскливым скрипом, словно вся прошлая, сияющая неоновыми огнями жизнь Виктории Арнольдовны — с её подиумами, утренним рафом на миндальном молоке и показами в Париже — окончательно и безвозвратно канула в бездну прошлого.
На пороге стоял мужчина, который всей своей могучей, приземистой фигурой олицетворял то сытое, дремучее и непоколебимое в своей правоте купеческое сословие, против которого была бессильна всякая европейская цивилизация. То был Прохор Саввич. Он был широк в кости, подпоясан грязным шелковым кушаком поверх добротного синего кафтана, а его окладистая, лоснящаяся борода блестела так, словно он только что в один присест уничтожил ведро масляных блинов. Из-под кустистых, сросшихся на переносите бровей на Викторию Арнольдовну смотрели маленькие, хитрые и совершенно безжалостные глазки-щелочки.
Но внимание Виктории, как человека, привыкшего оценивать мир через призму формы и содержания, привлек не сам купец. На его правом плече, вальяжно раскинувшись и свесив пухлые, серые лапки, восседал его фамильяр — тот самый суслик, о котором Марципан поминал накануне с таким глубоким презрением. Зверь этот был неестественно, уродливо жирен для своего природного естества; на его круглой голове был нелепо нахлобучен крошечный, расшитый дешевым стеклянным бисером картуз, а в передних лапах грызун держал кусок колотого сахара, который он с самым плотоядным видом грыз, осыпая купеческое сукно белыми крошками.
— Ну что, Агафья Тихоновна, — гулким, чахоточным басом начал купец, даже не подумав снять шапку перед лампадой. — Погоревала, поплакала у гроба матушки, пора и честь знать. Пульхерия Ивановна, упокой Господь её душеньку, перед самой кончиной у меня под залог этой вот избушки сорок рублей серебром взять изволила на докторов купеческих. Срок истёк вчерась во время вечерни. Вынь да положь мне сорок целковых, девка, либо собирай свои пожитки и выметайся на Охтинский проспект, а я сюда дворника Михея поселю в счет недоимок.
Суслик на его плече внезапно перестал грызть сахар, посмотрел на Вику своими подлыми, черными глазками и противным, дребезжащим, похожим на несмазанную телегу голоском запричитал, обращаясь к хозяину:
— Отдавай, отдавай должок, девка негодная! Прохор Саввич из-за вас, нищебродов, третью ночь глаз сомкнуть не может, изжога его купеческую утробу мучает! И картуз мой совсем пообтрепался, новый бисер купить не на что, перед сусликами Полуэктова стыд и позор принимать приходится!
Виктория Арнольдовна, сидевшая доселе неподвижно, медленно поднялась во весь свой новый, девический, высокий рост. В её душе в это мгновение произошло то удивительное превращение, которое всегда случалось с ней в минуты самых тяжелых кризисов на производстве: паника и растерянность мгновенно уступили место холодному, расчетливому и хищному азарту переговорщика двадцать первого века. Она не упала в ноги купцу, как сделала бы на её месте прежняя Агафья, не завыла в голос, хватаясь за полы кафтана, но напротив — расправила плечи и посмотрела прямо в маленькие глазки Прохора Саввича тем самым прямым, гордым и уничтожающим взглядом, какого этот человек в своей жизни от простонародья никогда не встречал.
Марципан, сидевший под кушеткой, одобрительно и тихонько ухнул своим густым баритоном, подбадривая хозяйку.
— Уважаемый Прохор Саввич, — спокойно, с той особенной, леденящей вежливостью, какая всегда обезоруживает грубых людей, начала Виктория. — Примите мои искренние соболезнования по поводу вашей изжоги. Но как человек дела, вы должны понимать, что я только что похоронила мать. Денег в доме нет. Если вы выставите меня на улицу прямо сейчас и заберете этот флигель, вы, разумеется, удовлетворите свое тщеславие. Но продать эту полусгнившую избу на окраине Охты за сорок рублей серебром в условиях весенней распутицы и полного отсутствия ликвидности на рынке недвижимости вам не удастся и за полгода. Чистых, живых денег вы не увидите еще очень долго. Вам нужен этот простой кусок дерева или вам нужны ваши сорок рублей с хорошей, купеческой прибылью?
Купец на секунду буквально лишился дара речи. Его рот под окладистой бородой открылся, а суслик на плече от неожиданности даже подавился сахаром, замер с поднятой лапой и смешно захлопал ушами. Никогда еще Охта не видела, чтобы девка-сирота в холщовой рубахе оперировала терминами «ликвидность» и «чистые деньги», словно заправский маклер со столичной биржи.
— Ты… ты как разговариваешь со старшими, егоза? — опомнился Прохор Саввич, багровея лицом и хватаясь за ремень кушака. — Какая такая ликвидность? Какая распутица? Это пригород Санкт-Петербурга! Тут земля в цене!
— Вот именно, что пригород, — подхватила Вика, делая шаг вперед и заставляя купца инстинктивно отступить к порогу. — А раз это пригород, значит, до центра и до больших денег — рукой подать. Но сейчас у вас в руках нет ничего, кроме долговой расписки, которую нельзя съесть на обед. Я предлагаю вам сделку, Прохор Саввич. Сделку, от которой ваша изжога пройдет навсегда, а ваш фамильяр наконец-то перестанет выглядеть как облезлое чучело с базарной площади.
Суслик на купеческом плече при слове «чучело» оскорбленно пискнул, сорвал свой бисерный картуз и зашептал хозяину в самое ухо: