Ярослав Северцев – Ателье для Фамильяров Книга первая "Пушистый кутюр" (страница 5)
На одном из таких диванов, затянув свое тучное тело в шелковое платье цвета взбесившейся фуксии, восседала сама хозяйка дома — Акулина Федосеевна Полуэктова. Это была дама с тремя подбородками, с лицом высокомерным и глупым, чьи пухлые пальцы были усыпаны перстнями с крупными, дурно ограненными изумрудами.
Но главным персонажем в этой комнате, средоточием всей драмы, разыгрывавшейся здесь с самого утра, была не купчиха. На роскошной бархатной подушке у ног хозяйки металась, фыркала, каталась на спине и издавала тонкие, пронзительные звуки изящная рыжая лиса со странным, удивительно красивым серебристым отливом на ушах и лапах. Это и была Аделаида Николаевна — фамильяр купчихи.
На несчастное животное пытались примерить… чехол. Другого слова Виктория Арнольдовна подобрать не могла. Кусок жесткой, тяжелой золотой парчи, наспех сшитый какими-то кривыми, грубыми стежками, уродливо топорщился на спине лисы, давил ей на передние лапы, полностью лишая её возможности двигаться, и совершенно не подходил под анатомическое устройство хищника.
— Не буду! Не надену! — верещала лиса тонким, капризным, но глубоко несчастным голоском, пытаясь зубами сорвать с себя золотую ткань. — Оно колется! Оно жмет мне подмышками! И вообще, этот ужасный цвет делает меня бледной, я в нем выгляжу как облезлая привокзальная крыса, а не почетный зверь первой гильдии!
— Аделаидушка, радость моя, ну потерпи еще капельку, — лебезила перед собственным зверем купчиха, подсовывая ей на серебряном блюдечке кусочек засахаренного имбиря. — Нам же вечером к самой генеральше Поповой ехать на чаепитие. Надо, чтоб богато было, чтоб все купчихи от зависти лопнули! Сам француз Морис из Гостиного двора эту ткань из Парижу выписывал, тридцать рублей за аршин плачено!
— У твоего француза Мориса руки из кружевного места растут! — огрызнулась лиса, сделав резкий, отчаянный кувырок, отчего жесткая парча с сухим, трескучим звуком лопнула по всему боковому шву, обнажив серую холщовую подкладку.
Купчиха Акулина Федосеевна всплеснула руками, лицо её сделалось багровым от гнева и обиды, и в этот самый момент её тяжелый, заплывший жиром взгляд упал на застывшую у дверей Викторию Арнольдовну.
— Это еще кто такая? — зычно, по-базарному крикнула купчиха, обмахиваясь платком. — А, Прохор сказывал… Третья горничная. Ну, подходи ближе, Агафья, не столбом стой. Руки чистые? Шить, стирать, полы натирать умеешь? Нам тут белоручки без надобности, у нас работы полон дом!
Виктория Арнольдовна сделала три медленных, размеренных шага вперед. Она стояла посреди этой безвкусной гостиной, расправив плечи, и смотрела не на купчиху, а на лису, которая, тяжело дыша после борьбы с парчой, сидела на своей подушке и с нескрываемым, чисто звериным удивлением глядела на вошедшую своими умными янтарными глазами. Марципан в кармане Вики затаил дыхание, чувствуя, что его хозяйка готовится нанести свой первый, сокрушительный удар по всей модной индустрии Охты.
— Шить умею, Акулина Федосеевна, — спокойно, с тем леденящим достоинством, которое заставило купчиху невольно притихнуть, ответила Вика. — И, если позволите мне высказать мое профессиональное суждение, я прекрасно понимаю, почему ваша почтенная Аделаида Николаевна так справедливо гневается. Этот наряд, за который вы заплатили французу такие большие деньги, есть чистокровное преступление против её природной грации и статуса вашего дома.
В гостиной Полуэктовых воцарилась такая звенящая, мертвая тишина, словно в комнату вошел сам государь император. Купчиха Акулина Федосеевна от такой неслыханной дерзости простолюдинки аж чаем поперхнулась, воздух со свистом вышел из её корсета, а лиса Аделаида замерла с открытым ртом, уставившись на бледную девушку в сером платке так, словно перед ней явился пророк. Великий поединок за право фамильяров носить истинный кутюр был официально открыт.
Глава V. Разбор гардероба
Когда последние слова Виктории Арнольдовны, произнесенные тем ровным, леденящим и отчетливым голосом, какой всегда заставлял затихать самые буйные собрания в её прежней, московской жизни, замерли под высокими деревянными сводами гостиной, Акулина Федосеевна Полуэктова застыла в позе столь неестественной, словно её тучное тело, затянутое в шелк цвета фуксии, внезапно превратилось в каменное изваяние купеческого недоумения. Пухлая рука её, державшая серебряное ситечко над чашкой китайского чая, задрожала, и несколько темных ароматных капель упали на белоснежную скатерть вологодского кружева, мгновенно расплывшись некрасивыми грязными пятнами.
— Что-о? — наконец со свистом выдохнула купчиха, и три её подбородка затряслись от того прилива бурного, неосмысленного гнева, какой всегда овладевает людьми невежественными, когда кто-то из низшего сословия дерзает судить о вещах, доступных, по их мнению, лишь избранным. — Что ты такое лопочешь, девка полоумная? Преступление? Против статуса? Да ты знаешь ли, о ком речь держишь, чучело охтинское? Сам Морис, француз из Пассажа, коего вся столичная аристократия на руках носит, сию парчу кроил! Тридцать рублей за аршин золотом плачено, а ты, нищебродка, в рваном платке, судить вздумала? Марфа! Живо кликни дворника Михея, пущай сию егозу за шиворот да в полицию препроводит за дерзость неслыханную!
Но прежде чем испуганная горничная Марфа, застывшая у дверей с подносом, успела шевельнуться, лиса Аделаида Николаевна совершила то удивительное, решительное движение, которое почитается за проявление истинной, свободной от человеческих условностей животной воли. Она резко вскочила на свои тонкие, серебристые лапы, стряхнув с себя остатки лопнувшего золотого чехла, который с глухим стуком упал на паркет, точно кусок брезента, и, вытянув свою изящную острую мордочку, посмотрела на Вику с тем глубоким, почти человеческим интересом, какой всегда рождается в душе существа угнетенного при виде своего неожиданного спасителя.
— Погоди, Акулина! Замолкни, ради всего святого, у меня от твоего крика мигрень с самого утра! — звонким, капризным, но чрезвычайно отчетливым голоском перебила хозяйку лиса. Она сделала два легких, грациозных шага по бархатной подушке, не сводя своих янтарных, блестящих глаз с бледного лица Виктории. — Слышь, девка… Как тебя? Агафья? Ты говоришь — преступление? Ну-ка, ну-ка, растолкуй мне, дуре пушистой, в чем же заключается сие преступление французского кутюра? Ей-богу, коли дело скажешь, я лично Акулине хвост накручу, а коли соврешь — сама твои ботинки в клочья изрежу!
Виктория Арнольдовна, нимало не смущаясь ни гневом купчихи, ни пристальным вниманием лисы, сделала еще один медленный, размеренный шаг вперед. В эту минуту она испытывала то особенное, знакомое всем великим художникам чувство превосходства, перед которым бледнеют все сословные перегородки и миллионные капиталы. Она смотрела на лопнувшую парчу Мориса с той профессиональной брезгливостью, с какой хирург смотрит на дурно наложенный шов провинциального коновала.
Марципан, сидевший в глубоком кармане её пальто, чувствуя, что наступил момент наивысшего триумфа их общего замысла, осторожно высунул свой маленький, розовый, марципановый нос наружу и замер, усердно шевеля усами и тайно посылая Вике сигналы крайнего одобрения.
— Во-первых, Аделаида Николаевна, — спокойно и веско начала Вика, подходя к лежащему на полу наряду и слегка приподнимая его носком своего грубого кожаного ботинка, — обратите внимание на саму структуру этой ткани. Лионская парча с золотой нитью создана для статичных человеческих фигур, для балов, где дамы стоят с бокалами или медленно плывут в полонезе. Но вы — лисица, хищник, чья красота заключается в стремительности, в гибкости каждого сустава, в мягком изгибе спины при каждом шаге. Надеть на вас эту жесткую броню — всё равно что заковать балерину в рыцарские латы. Ткань не живет вместе с вами, она противится каждому вашему вздоху.
Лиса Аделаида согласно закивала головой, и в её глазах загорелся огонек искреннего, глубокого восторга.
— Вот! Вот именно! Броня! — победно взвизгнула она, повернувшись к багровеющей купчихе. — Слышала, Акулина? Я тебе битый час талдычу, что я в этом корыте дышать не могу, а ты мне всё — «француз, Пассаж, богато»!
— Во-вторых, — продолжала Виктория, и голос её звучал теперь с той непреклонной авторитетностью, какая всегда подчиняет себе умы слабые и колеблющиеся, — посмотрите на крой проймы для передних лап. Этот Морис, очевидно, никогда в своей жизни не видел живой лисы, а кроил по лекалам комнатной собачки. Он совершенно не учёл анатомический вынос лопатки при ходьбе! Когда вы делаете шаг вперед, жесткий шов врезается вам в подмышку, перетирая этот великолепный серебристый мех, коим вас так щедро наградила природа. Еще неделя в таком наряде — и от вашей былой красоты останутся лишь облезлые плешины!
При слове «плешины» лиса Аделаида в ужасе прижала лапы к груди и даже зашаталась на своей подушке, словно ей только что объявили о неизлечимой болезни.
— Мех… мой серебристый мех! — прошептала она со слезами на глазах. — О боже, Акулина, этот шарлатан из Гостиного двора хотел сделать меня лысой!
— И в-третьих, — закончила Вика, бросая уничтожающий взгляд на шелковое платье самой Акулины Федосеевны, — колористика. Этот ярко-золотой, кричащий оттенок парчи полностью уничтожает, «убивает» ваш редкий, благородный пепельный отлив. В этом золоте вы выглядите не богато, а… как будто приболели тяжелой формой желтухи. Вам категорически противопоставлен теплый желтый спектр. Ваша стихия — это глубокий изумрудный бархат, холодный полночно-синий шёлк или, на худой конец, строгий графитовый твид, который подчеркнет аристократизм вашей натуры, а не превратит вас в базарный балаган!