Ярослав Северцев – Ателье для Фамильяров Книга первая "Пушистый кутюр" (страница 4)
— Саввич, слышь, что девка-то городит? Чучело! Она меня чучелом назвала! А ну как спроси её, что за сделка такая? Может, она у Полуэктовых золото украсть замышляет?
Прохор Саввич нахмурился, почесал пухлым пальцем в бороде, оценивающе оглядывая худую, но удивительно величественную фигуру Виктории. Купеческий практический ум, который считался одновременно и силой, и проклятием этого сословия, заставил его прислушаться.
— Ну, говори, Агафья, чего удумала? — буркнул он, усаживаясь на край стола и заставляя самовар обиженно звякнуть медной крышкой. — Какая такая сделка? Коли глупость скажешь — прямо сейчас дворника кликну.
— Посмотрите на своего зверя, Прохор Саввич, — Вика указала тонким пальцем на грызуна. — Вы — человек почтенный, торгуете овсом на бирже, хотите казаться купцом первой гильдии. Но ваш фамильяр — отражение вашей собственной купеческой души — ходит в наряде, от которого вороны на Охтинском проспекте со смеху дохнут. Этот картуз… этот жуткий, аляповатый бисер Мориса… Он же делает вашего суслика круглым дураком! На бирже над вами купцы первой гильдии тайно посмеиваются, мол, у Прохора дела совсем плохи, коли у его зверя картуз по швам трещит! Встречают-то по одежке, Прохор Саввич!
Купец внезапно побледнел. Слова Виктории попали в самую больную точку его тщеславной, купеческой натуры. Он и сам замечал, как Полуэктов на прошлой неделе косился на его суслика со странной, презрительной усмешкой.
— И что же ты… что ты предлагаешь? — уже тише, с явным замешательством спросил Прохор.
— Я сошлю вашему суслику новый наряд, — твердо ответила Вика. — Строгий английский жилет из темно-синего сукна с прорезями для лап, который визуально скроет его избыточный вес и придаст ему вид солидного, государственного чиновника. И вместо этого дурацкого картуза — маленький, строгий цилиндр с шелковой лентой. Когда вы придете с таким зверем на биржу, Полуэктов сам вам дорогу уступать станет! Взамен вы даете мне отсрочку по долгу на один месяц и даете мне рекомендацию в дом Полуэктова, которому, как мне известно, нужна третья горничная. Вы получаете статус, уважение и свои сорок рублей с процентами через месяц. Я получаю работу и время. Ну, Прохор Саввич, бьем по рукам?
Купец сидел неподвижно, переводя взгляд с выпрямившейся Виктории на своего суслика. А суслик… суслик уже вовсю грезил о синем английском жилете и шелковом цилиндре. Зверек преданно заглянул в глаза хозяину и прошептал:
— Саввич… Соглашайся. Ей-богу, соглашайся! Синий жилет — это же чистый петербургский шик! Мы Полуэктову всю спесь с носа собьем!
Прохор Саввич тяжело вздохнул, поднялся со стола, огладил бороду и посмотрел на Вику со смесью страха и невольного уважения.
— Ладно, девка… Твоя взяла. Даю тебе месяц отсрочки. И к Полуэктовым записку черкну, Акулина Федосеевна как раз девок на кухню искала. Но коли через три дня жилет для Митрофана — так суслика звали — готов не будет, пеняй на себя. Из-под земли достану!
Купец развернулся и, не попрощавшись, тяжелым шагом вышел из избы. Суслик напоследок обернулся, погрозил Марципану крошечным розовым кулаком и спрятал сахар за щеку.
Едва дверь за ними закрылась, Марципан с торжествующим писком выскочил из-под кушетки, запрыгнул на стол и победно выпятил свое круглое кремовое пузико:
— Дорогуша! Это был грандиозный, чистокровный триумф! Милан рыдает, Новая Рига аплодирует стоя! Ты сделала этого бородатого плебея одной лишь силой текстильного гипноза! Запиши в наш актив: первый клиент пойман на крючок собственного тщеславия. Пора доставать старые ножницы твоей матушки, у нас впереди три дня большой, исторической кройки!
Виктория Арнольдовна устало опустилась на кушетку и впервые за эти двое суток искренне, во все легкие рассмеялась. Настоящая игра на этом подиуме прошлого только начиналась.
Глава IV. В купеческом гнезде Полуэктовых
Ранним утром следующего дня, едва только Охтинский проспект успел огласиться первыми, еще нерешительными криками разносчиков рыбы и тяжелым поскрипыванием телег, Виктория Арнольдовна, бережно спрятав в потайной карман своей убогой шерстяной юбки записку от Прохора Саввича, отправилась в путь. Весенний петербургский туман, густой, сырой и пахнущий невской гнилью, плотным саваном окутывал приземистые деревянные флигели Охты, скрадывая очертания домов и придавая всему окружающему пейзажу вид сонный и зловещий.
В душе Виктории Арнольдовны в эти минуты происходила та самая мучительная, скрытая от посторонних глаз борьба, какую всегда испытывают люди сильные и гордые, принужденные обстоятельствами укрощать свое тщеславие ради великой цели. Она шла по грязной, раскисшей колее, то и дело утопая по щиколотку в липкой серой жиже, и каждая деталь её нового, бедного облачения — и этот тяжелый, пахнущий нафталином платок, и грубые кожаные ботинки, нещадно натиравшие ноги, — казалась ей вещественным доказательством её глубокого, почти непереносимого унижения. Она, Виктория Морозова, перед которой еще неделю назад заискивали лучшие поставщики итальянских шелков и чьи приказы в швейном цеху на Новой Риге исполнялись с быстротой военного устава, теперь шла наниматься третьей горничной, безликой прислугой в дом грубого, необразованного купца, чтобы оттирать паркеты и выносить помои за три рубля в месяц.
«Для чего, зачем мне это испытание? — думала она, и это были те самые мысли, которые всегда называют очистительным огнем человеческого духа. — Неужели для того, чтобы я, ослепленная своим прежним, легким успехом, наконец поняла, как живет и страдает это огромное, безмолвное большинство? Пусть так. Но я и здесь останусь собой. Горничная Агафья будет горничной снаружи, но внутри неё останется разум кутюрье».
Марципан, сидевший в глубоком кармане её пальто, точно угадывал эти мысли своей хозяйки. Он не капризничал и не ворчал, как обычно, но лишь изредка, когда Вика делала особенно глубокий шаг в грязную лужу, тихонько и преданно шевелил усами, согревая её ладонь своим теплым, бархатистым, кремовым пузиком.
Дом купца первой гильдии Полуэктова, расположенный в самом богатом квартале Охты, являл собой то удивительное зрелище, в котором огромный купеческий капитал соединялся с полным, кричащим отсутствием какого бы то ни было вкуса. Это было массивное трехэтажное здание, где нижний, каменный этаж был сложен в строгом, холодном стиле ампир, с колоннами и лепными львиными мордами, в то время как верхние два этажа были срублены из толстых бревен в виде причудливого деревянного терема с резными наличниками и пестрыми флюгерами. На широком парадном крыльце, подметая ступени сонной ленивостью, сидел огромный дворник в чистом белом фартуке, а у его ног, положив тяжелую морду на лапы, дремал его фамильяр — огромный, лопоухий серый волкодав, который лишь на секунду приоткрыл один мутный глаз при виде приближающейся Вики.
Её провели через низкую, тяжелую дверь черного хода прямо на обширную господскую кухню. Здесь стоял такой оглушительный грохот медных тазов, шипение раскаленных печей и крики поварят, словно тут готовились принять по меньшей мере кавалерийский полк. Воздух был плотным, горячим и удушливым; в нем смешивались запахи жареного гуся, кипящих кислых щей, топленого масла и каких-то привозных, заморских специй. За огромным дубовым столом, тяжело дыша от жара и собственной полноты, восседала кухарка Степанида — женщина необъятных, истинно монументальных размеров, с лицом красным и суровым.
Но что поразило Викторию Арнольдовну больше всего — и в чем она снова увидела то страшное, сословное неравенство, о котором Марципан поминал на днях, — так это фамильяр кухарки. На плече у Степаниды, зацепившись крошечными острыми когтями за холщовую лямку её передника, сидел маленький, шустрый, покрытый блеклой песочной шерсткой сурикат. На голове зверька был надет смешной, испачканный в саже поварской колпачок, и этот маленький разумный спутник человеческой души с поразительной, почти трагической быстротой чистил своими крошечными зубками и лапками дольки чеснока, бросая их прямо в кипящий чан. Глаза суриката были полны той покорной, глубокой тоски, какую можно встретить лишь у старых, заезженных лошадей.
— Еще одну принесло, — проворчала кухарка Степанида, даже не взглянув на рекомендательное письмо Прохора Саввича, которое Вика положила на край стола. — От Прохора, значит… Ну иди, иди в девичью, Агафья. Барыня нынче с самого утра не в духе, кофий пить изволят, а Аделаида Николаевна капризничать изволят, весь дом от их звериного крика на ушах стоит. Смотри только, под горячую руку не попадись, барыня у нас строгая, девок меняет как перчатки!
Сурикат на её плече на секунду перестал чистить чеснок, посмотрел на Вику своими маленькими, окруженными темными кругами глазками и тихонько, жалобно пискнул, словно хотел сказать: «Беги отсюда, девка, пока твой маникюр тоже не превратился в прах».
Виктория Арнольдовна поблагодарила кухарку легким наклоном головы и, сопровождаемая Марципаном, который в кармане весь сжался от запаха чеснока и лука, прошла по длинному, темному коридору в господскую половину дома.
Окончательно её дизайнерское сердце кровью облилось, когда она переступила порог малой гостиной. Интерьер здесь являл собой ту самую вершину «цыганского барокко», пред которой бледнели все безвкусные особняки Рублевки её прежнего мира. Тяжелые, массивные портьеры из вишневой парчи соседствовали с обоями, на которых были напечатаны гигантские, аляповатые золотые цветы; повсюду стояли фарфоровые пастушки, позолоченные часы со сломанными стрелками и громоздкие турецкие диваны, обитые скользким шелком.