Ярослав Разумовский – Чаромут (страница 5)
– Прости, – тихо сказал он. – Я не знал.
Леся вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Вместо этого она подняла свою руку и накрыла его ладонь, всё ещё лежавшую у её щеки. Её пальцы были холодными и лёгкими, как крылья ночной бабочки. Она закрыла глаза, и брови её чуть дрогнули, будто она вслушивалась в тишину внутри себя.
– Чую… – прошептала она, и голос её стал беззвучным шёпотом, который Богдан скорее угадал, чем услышал. – Магия в тебе… не снаружи. Она в самой крови. Спокойная… и сильная. Спит глубоко. Но она есть.
Потом она отпустила его руку, и взгляд её снова стал обычным – печальным, но твёрдым. Богдан, словно очнувшись, стал рассказывать. Всё подряд: о княжне и чёрном дыме, о встрече с Чаром, о его словах, что слышны лишь ему, о пропавших детях и о предложении отца Елифана, что жжётся в памяти, как клеймо.
Леся слушала, кивая иногда. А потом рассказала своё. Что дети пропали не просто так. Что это – месть. Месть тем, кто, вопреки запретам, страхам и проповедям, всё ещё тайком пробирался на холм за горстью целебных трав, за советом.
– Он хочет не просто наказать «неверных», – говорила она, и в её словах не было сомнений. – Он хочет выжечь саму память о добре, что не от его веры идёт. Чтобы каждая мать, у которой дитя пропало, винила не его, а мою тень. Чтобы страх окончательно проглотил разум. И я… я бессильна. Моя сила не для того, чтобы ломать двери и вышибать замки.
– Я постараюсь, – сказал Богдан, уже поднимаясь. – Мы с Чаром найдём детей. И твоё имя обелим.
Он сделал шаг к выходу из Рощи, но лёгкое, но цепкое прикосновение остановило его. Рука Леси лежала на его запястье, холодная и твёрдая, как корень.
– Подожди, – её голос звучал тише, но властнее. – Не спеши. Останься ненадолго. Я кое-чему тебя научу. Маленькому, но полезному.
Леся отвела Богдана за руку поглубже в Рощу. Они уселись на полянке возле старого дуба. Он протянул ладонь. Леся накрыла её своей – холодной, шершавой от трав.
– Закрой глаза. Не думай о пламени. Вспомни… жар собственной крови. Тёплую струю у сердца. Поймай её и веди… не к коже, а сквозь кожу. Будто твоя воля – это огниво, а дух – кремень.
Богдан сжал веки, пытаясь сосредоточиться. Внутри была лишь темнота и пульсация в висках.
– Не выходит, – пробормотал он.
– Потому что ты пытаешься сделать. Не делай. Позови. Она же часть тебя. Как дыхание.
И тут Богдан почувствовал. Не жар, а лёгкое, едва заметное покалывание где-то в глубине груди, будто свернувшаяся в клубок искра.
– Чувствую! – вырвалось у него.
– Теперь веди. Медленно. Вдоль руки. Как будто катишь по тропинке светящийся горох.
Он повёл. Ощущение было странным – будто внутри кости тянулась невидимая, тёплая струйка. Она ползла к локтю, к запястью…
– Теперь отпусти. Но не в воздух. В точку между большим и указательным пальцем. И скажи…
Она наклонилась и прошептала на ухо короткие слова заговора:
Богдан, не открывая глаз, повторил шёпотом. И в тот же миг на его ладони, с тихим, сухим щелчком, вспыхнули три ярко-красные искры. Они прожили мгновение и погасли, оставив на коже лёгкое, приятное пощипывание, как от крапивы.
Он распахнул глаза, поражённый.
– Получилось!
– Это только начало, – усмехнулась Леся. – Сила – не в яркости. А в самой возможности. Теперь попробуй без моих слов. Сам.
Вторая попытка выдавила из него лишь одну чахлую искру, которая умерла, не успев блеснуть. На третий раз – снова три, уже увереннее.
– Молодчинка, – кивнула Леся, и в уголке её глаза дрогнула прожилка тепла. – Искра сама по себе – не оружие. Но зажжёт то, что гореть готово. Трут, масло, сало. В бою не спасёт, но в пути – вещь.
Она отступила на шаг, сметая с колен невидимые соринки.
– А насчёт княжны твоей… Были у матери книги. Со старым ритуалом ворожбы. Поищу. Сделаю, что в силах. Чтобы путь твой ясен стал.
Когда Богдан поднял голову, роща уже тонула в сизых сумерках. Длинные тени от стволов легли на землю, сливаясь в одну бархатную прохладу. Он и не заметил, как день склонился к закату. Чаромут спал, свернувшись в тёмный клубок у корней белой ивы, и лишь лёгкое подрагивание уха выдавало чуткий сон.
Богдан подошёл и коснулся его загривка.
– Пора, друг.
Пёс открыл глаза – два зелёных фонаря в сгущающемся мраке. Потянулся, костяшки хрустнули. Без слов они повернули спины к роще и священной тишине и пошли вниз, к деревне, где в чёрных окнах уже зажглись первые жёлтые точки свечей.
Церковь к ночи стала чёрной глыбой, вросшей в землю. Окно в ризнице подалось со скрипом. Богдан взгромоздил Чаромута на подоконник – чёрная тень скользнула внутрь без звука. Через мгновение щёлкнул засов, и тяжёлая дверь отворилась, впустив их в затхлый мрак, пропахший воском и страхом.
– Здесь. Гниль и детский пот. Внизу, – прорычал в темноте Чаромут, и Богдан уловил движение его челюстей. Пёс скреб лапой у края алтаря, где половицы лежали неровно.
Под сдвинутыми досками зиял люк. Внизу, в каменном мешке, они нашли их. Пятеро детей, привязанных к кольцам в стене, с глазами, потухшими от ужаса и голода. Богдан молча перерезал верёвки, и они, не плача, просто прижались к его ногам, как озябшие птенцы.
– Спрячьтесь за алтарём, – прошептал он. – Я приведу ваших.
Он уже тянул дверную ручку, когда снаружи громыхнул железный засов. В тот же миг у алтаря вспыхнула лампада, и в её дрожащем свете явился отец Елифан. По бокам, как каменные глыбы, встали двое – в простых кафтанах, но с железными булавами в руках.
– Дети нечисты, – голос священника был спокоен и страшен. – Осквернены дьявольскими зельями. А ты, сынок, сделав неверный выбор, теперь останешься вечным свидетелем.
Богдан метнул взгляд за спину Елифана. В глубине храма, в нише, горели два зелёных уголька. Чаромут.
– КОЛОКОЛ! – рванул из горла крик Богдана. – БЕЙ ВО ВСЮ!
Чёрная молния рванула вверх по лестнице на звонницу. И через миг над спящей деревней грохнул первый, яростный удар меди – нестройный, дикий, разрывающий ночь набат.
За стенами поднялся гул. Елифан побледнел.
– Кончай его! – взревел он.
Булавы взметнулись. Богдан отскочил к алтарю, рука сама выхватила меч. Он провёл большим пальцем по тупой стороне клинка, смазанного позаимствованным маслом, и, сжимая кулак другой руки, прошептал сквозь зубы:
–
Из его сжатых пальцев, с сухим треском, вырвался сноп алых искр. Они ударили в масло – и лезвие вспыхнуло ровным, холодным пламенем, озарив искажённые лица инквизиторов ужасом.
– ФОКУСЫ! – завопил Елифан, но голос его дрогнул. – ДЬЯВОЛЬЩИНА! ВАЛИ ЕГО!
Но они уже дрогнули. Богдан рванулся вперёд, используя замешательство. Он не рубил – бил гардой по рукам, пинал под колени. Одна булава с грохотом покатилась по плитам. Второй инквизитор, получив подошвой в грудь, рухнул на скамьи, а затем, вжав голову в плечи, бросился к двери с воплем: «Демоны! Магия!»
Богдан, не теряя темпа, настиг Елифана, схватил за шиворот рясы и потащил к выходу. Дверь распахнулась под ударом его ноги, и он вышвырнул священника на паперть, прямо на колени перед собравшейся толпой.
Рёв народа взметнулся к ночному небу. Вперёд рвались мужики с косами и топорами.
– СТОЯТЬ! – прогремел Богдан, и его пылающий меч прочертил в воздухе огненную преграду.
В этот миг дверь храма распахнулась вновь. На пороге, ведя за руки бледных, шатающихся детей, стоял Чаромут. Раздались душераздирающие крики матерей. Началась свалка: одни кинулись к детям, другие – к Богдану с яростью. В хаосе к нему прорвалась та самая женщина, мать уже спасённой Милушки.
– Беги, пока дерутся. Беги!
Они рванули в ночь, оставив за спиной рёв толпы и зарево факелов.
Богдан и Чаромуть уже подходили Леси, но ещё на подходе Чаромут замер, заглушенно рыкнув.
– Осторожно, Богдан, я чувствую запах крови и… страха…
У порога, широко расставив ноги, стояли двое.
Грач и Рыжий перекрывали вход, как два чёрных камня. Увидев Богдана, Грач осклабился, обнажив жёлтые зубы.
– Опоздал, земляк. Теперь это наша добыча. Награда – наша, – он хрипло усмехнулся. – Но если очень хочешь… можешь взять ведьму. Мы её уже… подготовили. Чуть помяли.
Сердце Богдана остановилось, а затем рванулось в горле бешеным пульсом. Он отшвырнул Грача плечом в сторону и ворвался в хижину.
Воздух внутри был густым и сладковатым от крови. На полу, прижатая к земле окровавленным коленом Бугая, лежала Леся. Её платье было изорвано, лицо – не узнать. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, не видя ничего.
Время сжалось в ледяную точку.
Чаромут издал сдавленный, яростный вой, но Богдан уже не слышал. Он видел только улыбку Бугая, обернувшегося на скрип двери.
– А, птенец! Сейчас, сейчас… научу тебя, как быть мужчиной.