Ярослав Разумовский – Чаромут (страница 4)
– Мне… нужно подумать, – осторожно сказал Богдан.
– О чём думать, чадо? – голос Елифана стал медовым, убеждающим. – Дело ясное, как день. Изведи зло – получишь и награду, и благодарность.
Деньги. Еда. Дорога. Ночлег. Эти слова заглушили тихий голос сомнения.
– Хорошо, – выдавил из себя Богдан. – Я разберусь с этим делом. Посмотрю, что за ведьма на холме.
Он не взял монет. Не потянулся к ним. Просто сказал.
Елифан усмехнулся, удовлетворённо, и спрятал серебро.
– Правильно, сынок. Да не угаснет свет твой перед ликом Пламени!
Богдан развернулся и пошёл прочь, спиной чувствуя пристальный, тяжёлый взгляд, впивающийся ему между лопаток. Шаги его гулко отдавались под сводами. Он толкнул дверь и вырвался на воздух.
Ночь встретила его живым, тревожным холодом после храмовой духоты. Чаромут, сидевший у крыльца, тут же встал, насторожив уши.
– Что он сказал? – прозвучал немедленный вопрос.
Богдан, не глядя на пса, глубоко вдохнул.
– Он знает, где ведьма. И предлагает нам серебро, чтобы мы с ней… разобрались.
Он посмотрел в зелёные, понимающие глаза своего друга. В них не было укора. Была только та же самая, знакомая усталость от выбора между хлебом и правдой.
– Идём спать в таверну, – тихо сказал Богдан. – Поутру пойдём на холм. Выслушаем эту ведьму.
Глава 3
Рассветное марево не принесло облегчения. Из таверны они вывалились не шагом, а какой-то влажной, неохотной глыбой, будто сама усталость прилипла к сапогам и тянула в сырую землю. Воздух, однако, был не спящий. Деревня, вопреки нищете и страху, жила – упрямо, громко, пахуче.
Солнце, робкое и косое, цеплялось за островерхие крыши, вытягивая из мокрых двориков звонкий смех. Ребятишки, чьи братья и сестры ещё не сгинули в ночи, гоняли по грязи щенят, и визг их был таким же чистым и острым, как сверкающие на траве капли. Девки, румяные от печного жара, несли на берестяных плошках пироги – от них валил густой, пшеничный дух, смешанный с грибной глухой сытностью и кислой капустой.
Аромат ударил в ноздри, жирный и нестерпимо вкусный. Богдан почувствовал, как у него внутри всё сжалось и заурчало пустотой, похлеще любой раны.
– С капустой… и грибами… – мысль, пришедшая от Чаромута, была не просто словами. Она была полна таким почти физическим, сладострастным страданием, что Богдан сам глотнул слюну. Пёс стоял, закрыв глаза, и его чёрные ноздри трепетали, ловя каждую уносящуюся молекулу.
– Лучше молчи, – пробормотал Богдан, не столько упрекая, сколько констатируя факт. Его собственная тощоба была тяжёлым, холодным камнем под ребром. Он поправил на поясе меч, и этот привычный жест уже не придавал уверенности, а лишь напоминал: в его котомке – крохи сухарей, а в кошельке – пыль и стыд. – Не на что нам еду покупать. Не на что.
Они стояли возле яркого ручья деревенской жизни – два острых, тёмных камня. Один – в посконной, пропыленной одежде, с лицом, на котором бессонная ночь и тяжёлое решение вывели новые, жёсткие черты. Другой – тень с изумрудными глазами, в которых светился не голод, а древнее, терпеливое понимание этой бедности.
К ним подошла женщина. Та самая – чей взгляд вчерашней ночью был похож на мокрое шило, искавшее в Богдане хоть щель для надежды. Теперь при свете дня её лицо казалось вымытой глиной – серое, с кругами усталости под глазами.
– П-простите… – голос её был хриплым шёпотом, будто разорванной тканью. – Можно вас на пару слов?
Богдан кивнул, остановившись. Чаромут сел у его ноги, настороженно.
– Помню. После проповеди. Вы смотрели.
Женщина сжала руки, костяшки побелели.
– Милушка моя… до шестого дня нет. Ни слуху. – Она глотнула воздух, и это было похоже на стон. – Знаю… зачем он вас звал. Отец Елифан. Но вы… подумайте. Люди ещё помнят. То добро, что девы с холма несли. Помнят…
Она внезапно, порывисто, схватила руку Богдана и вложила в ладонь три медяка. Они были тёплыми от её зажатого кулака.
– Не надо, – начал было Богдан, отводя руку, но женщина лишь сильнее сжала его пальцы вокруг монет. Её взгляд стал твёрдым.
– Верю. В ваш выбор верю. – И отпустила руку, быстро отвернувшись, будто сделав что-то запретное, и растворилась меж изб.
Медяки жгли ладонь. Богдан сжал их.
– Голод – плохой советчик, но советчик настойчивый, – произнёс Чаромут, тыча носом в сторону рынка, откуда плыл тот самый, дразнящий запах.
На краю площади, где дымились жаровни и стоял гул, они нашли ту самую торговку. Богдан молча протянул монету. Взамен получил два пирога, тёплых, почти обжигающих ладони. Первый укус был взрывом вкуса – кислота капусты, глухой дух грибов, грубость ржаного теста. Он закрыл глаза на мгновение, и мир сузился до этого простого блага.
– А у парня, гляньте, денежки-то нашлись!
Тяжёлая рука с силой шлёпнула его по плечу, едва не выбив пирог. Богдан обернулся. Грач, Рыжий и Бугай стояли полукругом. Усмешки были кривыми, как зазубренные ножи.
– Не обижайся, земляк, – Грач бросил взгляд на пирог. – Просто радуемся за тебя. Значит, и нам скоро везение будет.
Они прошли мимо, к торговке. Рыжий, похабно щёлкнув по деньгам, протянутым Грачом, громко спросил:
– А что, тётка, так охочи все до этой княжны? Чем она так уж важна?
Торговка, бочком поглядывая на могучие плечи Бугая, буркнула:
– Да уж… Слух идёт, невеста-то из Седогорья. Неспроста всё.
– Из Седогорья? – передразнил её Бугай тупым тоном. – Ну, теперь всё ясно!
Троица грубо рассмеялась и двинулась прочь, растворяясь в толчее.
– Что за Седогорье? – немедленно спросил Чаромут, когда они отошли.
Богдан доел пирог, вытер ладонью рот. Вкус уже был с горечью.
– Княжество. Северное. Из тех, что не склонились. – Он понизил голос. – Наш князь, Святополк Великий, мечом собрал разрозненные земли в один кулак – Черноборье. Но Седогорье, одно из немногих, что не сдалось. Зацепилось за свои скалы. Теперь… – он посмотрел в сторону, куда ушли охотники. – Теперь, если дочь их князя не вернуть живой, будет война. Не на жизнь, а на сожжение.
Он скомкал пустую тряпицу, в которую был завёрнут пирог. Медяки в его котомке звенели чужим, тяжёлым звоном. Дорога на холм, к ведьме, теперь казалась не тропой к деньгам, а шагом над пропастью, где внизу клубились уже не суеверия, а большая политика и большая кровь.
– Пойдём, Чар, – тихо сказал Богдан. – Выслушаем ту, что помнят добрым словом. Прежде чем решать, кому в этой игре быть палачом.
Хижина на холме оказалась пустой. Дверь приоткрыта, внутри – прохлада запустения, запах сушёных трав и пепла. Никого.
Ищете меня не там, путники.
Голос прозвучал прямо в голове – ясный, женский, уставший. Богдан и Чаромут вздрогнули одновременно.
Они обменялись взглядом и пошли.
Роща встретила их тишиной иного рода – густой, бархатной, полной скрытого внимания. И в центре, на замшелом валуне, сидела она. Не старая карга из страшных сказок, а девушка лет двадцати, в простом льняном платье. Тёмные волосы, заплетённые в одну косу, и глаза – зелёные, как лесная глушь в полдень. Она улыбнулась, но улыбка была печальной, будто отражённой в воде.
– Проходите, – сказала она уже вслух. – Я – Леся. Ждала вас.
– Я – Богдан, сын Игната из… – начал он, но голос его был прерван.
– …из Заречья, что на Синем Яру, – тихо, с лёгким, будто птичьим, хихиканьем закончила за него Леся. – Слышала я вчера твою речь у церкви. Была там. Стояла в толпе, под грубым капюшоном. Слушала, как ты бросаешь вызов ночи и факелам.
Богдан удивлённо поднял бровь.
– Не страшно тебе ходить в деревню, под самый их нос?
– Это не их деревня! – вырвалось у Леси внезапно, резко и громко. Она тут же сжала губы, взяла себя в руки, и голос её снова стал глухим, как шорох листьев под снегом. – Прости. Не всё так просто. Не всегда я тут одна сидела, как горькая полынь на ветру. Моя мать… и старшие сёстры. Они ещё до меня тут жили. Помогали. Даже когда новая вера пришла в наши земли с железом и псалмами.
Богдан, помня россказни из таверны, не удержался:
– Привороты, отвороты? Порчи на скотину?
Леся взглянула на него с такой внезапной, горькой укоризной, что он внутренне съёжился.
– Травы. Настойки от лихорадки. Заговоры, чтобы кровь чистая текла, а не гноилась в ране. – Она говорила ровно, но каждое слово было как камень, брошенный в тихий омут. – Люд здешний… когда ребёнок в жару бредил или корова кровила… они шли не в храм, где им сулили терпение и загробную жизнь. Они шли сюда. За настоящей помощью. За жизнью здесь и сейчас. За это их… – голос её надломился, стал тонким, как ледяная игла. – За это их и изловили. Когда началась «охота на нечисть». На ведьм.
Она отвернулась, но Богдан успел увидеть, как по её бледной, почти прозрачной щеке скатилась одна-единственная, круглая и быстрая слеза. Она блеснула в зеленоватом свете Рощи и пропала, как роса.
Он не думал. Рука сама потянулась. Пальцы, шершавые от дороги и железа, легонько коснулись её кожи, смахнули влагу.