Ярослав Разумовский – Чаромут (страница 6)

Слова потеряли смысл. В глазах Богдана всё стало красным. Он не помнил, как выхватил меч. Не помнил шага. Помнил только короткий, тупой хруст, когда клинок под ребром Бугая нашёл мягкое сопротивление, а затем легко вошёл глубже. Охотник ахнул, глядя на Богдана с глупым, круглым удивлением, будто тому было неловко за такую бестактность, и рухнул на бок, захлёбываясь алым горлом.

Из-за спины – тяжёлый топот. В дверь ворвались Грач и Рыжий. Грач с рыком бросился на Богдана, занося топор. В тот же миг из тени у печи метнулась чёрная молния – Чаромут. Он вцепился мёртвой хваткой в вооружённую руку Рыжего, тряхнул головой с хрустом, и короткий меч с глухим стуком упал на землю. Рыжий взвыл от боли и ужаса.

Богдан, отбив удар Грача, поймал мгновение незащищённости и всадил свой клинок ему под горло. Тот захрипел, рухнув навзничь.

Рыжий, прижимая окровавленную руку к груди, завыл, отползая к стене.

– Не надо! Я не хотел! Мы же… мы просто нечисть выводили!

Богдан посмотрел на него. Посмотрел на Лесю. На окровавленный, тяжёлый меч в своей руке. Внутри была лишь пустота и высокий, звенящий гул в ушах. Чаромут, оскалив окровавленные клыки, стоял между ними, низко рыча, готовый снова броситься.

– Я тоже, – тихо сказал Богдан и взмахнул клинком.

Тишина. Только тяжёлое дыхание и медленно расползающееся по земле тёмное пятно. Богдан стоял, глядя на три тела. Его пальцы не разжимались на рукояти. Он только что убил. Не чудовищ из сказок. Людей. Или всё же нелюдей.

Чаромут ткнулся холодным, липким носом ему в ладонь, выводя из оцепенения. Они кинулись к Лесе. Она дышала – мелко, часто, с хриплым присвистом. Её взгляд медленно нашёл Богдана, в нём мелькнуло что-то вроде узнавания.

– Не… к лекарю, – прошептала она, и капелька алой крови выступила в уголке рта. – В Рощу… неси… в Рощу…

Он донёс её до Рощи легко – она была легче связки хвороста. Положил на тот самый замшелый камень. Леся приоткрыла глаза, и взгляд её уже был прозрачным, будто смотрел сквозь ветви прямо на звёзды.

– Дальше… иди на северо-восток, – прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала его из глубины. – Лесные люди… укажут путь. В хижине… собрала для тебя… всё, что смогла. – Её рука дрогнула, потянулась к шее. Она сняла простой каменный амулет с какой-то печатью – внутри, под слюдой, мерцал зелёный кристалл, светящийся тусклым внутренним светом. – Возьми… Пригодится. Чар… пригляди за ним.

Она перевела взгляд на Богдана, и в нём на миг вспыхнуло что-то тёплое и человеческое.

– Спасибо… за детей… за всё.

Потом её глаза остекленели, взгляд ушёл вдаль, за пределы мира. Она выдохнула – и вся Роща выдохнула вместе с ней. Стволы древних осин качнулись, листва зашелестела единым вздохом. Воздух сгустился, наполнился запахом влажной земли, прелых листьев и чего-то древнего, невыразимого.

Чаромут, сидя рядом, тихо тронул носом её безвольную руку.

– Природа-Мать приняла свою дочь, – произнесла чёрная тень, и в этом сообщении не было печали, лишь констатация великого, неумолимого порядка вещей.

Они сидели рядом в молчании, пока небо на востоке не начало сереть.

Вернувшись в хижину, они нашли у двери холщовую сумку, туго набитую припасами, какими-то небольшими книгами и пучками полезных трав. И тут, на пороге, их ждала мать Милушки. Её глаза, красные от слёз, теперь были сухи и неотрывно смотрели на Богдана. Взгляд её скользнул по его застывшему лицу, по следам борьбы на одежде, по тёмным пятнам у порога, ведущим внутрь. Она всё поняла. Без слов.

– За дочь мою… за всех… спасибо, – её голос был хриплым, но твёрдым. Она протянула ему свёрток из плотной ткани. – Это… мужа моего. Не пригодилось ему в последнем походе. Возьми.

Богдан развернул ткань. Внутри лежала аккуратно сложенная кольчужная накидка – не длинная, но плотная, и серебряный кинжал в простых, но добротных ножнах. А сам свёрток оказался тёмным, почти чёрным плащом из грубой, но прочной шерсти.

– Сожгите хижину, – сказала женщина, не глядя на зияющую дверь. – Они придут. Слуги Пламени… Они не простят вам этого. Не забудут. Сожгите всё до тла. Чтобы искать было нечего.

Она ещё раз кивнула, резко, будто рубя незримую связь, и растворилась в предрассветном сумраке.

Они сделали, как она сказала. Вынесли из хижины сумку, обложили низ строения хворостом, который Чаромут натаскал из-под деревьев. Богдан, не глядя на тёмные силуэты внутри, чиркнул огнивом. Сухая трава вспыхнула мгновенно, языки пламени жадно лизнули бревенчатые стены, взметнулись к соломенной кровле.

Они стояли и смотрели, как огонь пожирает дом, тела охотников и всё, что случилось в эту ночь. Жар опалял лицо, а в спину уже дул холодный ветер с северо-востока.

Богдан надел поверх рубахи прохладную кольчугу, накинул плащ, ощутив его тяжесть на плечах. Пристегнул к поясу новый кинжал. Взвалил сумку. Меч, уже вытертый и холодный, снова легковато покачивался у бедра.

Чаромут тронулся вперёд, к опушке, откуда начиналась глухая чаща на северо-восток. Богдан бросил последний взгляд на погребальный костёр, бывший когда-то домом, развернулся и пошёл вслед за своей чёрной тенью. На шее у него висел тёплый амулет с зелёным светом – единственный маяк в надвигающейся тьме.

Глава 4

Солнце висело в зените белесым, нещадным диском. Воздух над полем колыхался, густой и знойный, напоенный горьковатым запахом полыни и пыльной земли. Богдан и его верный спутник брели, поднимая за собой облачко сухого праха – первый шагал, почти не поднимая ног, второй волочил лапы, оставляя в пыли две неглубокие борозды.

Неожиданно под чёрной лапой земля обвалилась. Чаромут, не успев вскрикнуть, кубарем скатился в мелкий овраг, доверху набитый цепким репейником. Раздался короткий, подавленный визг.

– Чар!

Богдан, сбросив усталость, рванулся к краю обрыва. Меч, будто сам почуяв тревогу, выскользнул из ножен. Он не рубил – он расчищал, раздвигая упругие заросли лопухов, которые хлестали его по рукам, цеплялись за одежду. Через мгновение он, запыхавшись, вытащил оттуда недовольного, сплошь усеянного колючими шариками пса.

Рядом, как дар усталым путникам, виднелась небольшая полянка с поваленным, давно высохшим деревом. Они поплелись туда и рухнули в скупую тень его ствола.

– Растяпа, – начал Богдан, с трудом сдерживая смешок, видя жалкий и одновременно комичный вид друга. – Ты же у нас чудо-юдо пёс, лесной голос, следопыт. А яму под ногами не углядел.

Он принялся выковыривать из чёрной шерсти колючие шарики репейника. Чаромут кривился, но не сопротивлялся.

– Даже чудо-псы устают, – донёсся до Богдана его голос, полный обидной правоты и утомления. Пасть пса шевелилась, артикулируя тихий рык. – Идём седьмой день почти без передышки. Кругом – одна степь да изредка полосы леса, будто кто-то чертил по земле тупым пером. Ты уверен, что мы найдём этих «лесных людей»? Может, ведунья… ошиблась?

Богдан на мгновение замер, глядя куда-то вдаль, за горизонт.

– Леся не могла ошибиться, – сказал он твёрдо, но без прежней юношеской запальчивости. В его голосе теперь звучала не надежда, а решимость. – Она отдала за эту правду всё.

Чаромут виновато опустил морду, ткнувшись холодным носом в ладонь Богдана.

– Прости, друг. Ты прав. Дорогу осилит идущий. И неделя наша, кстати, даром не прошла.

Он многозначительно посмотрел на котомку, откуда торчал потрёпанный уголок переплёта.

– Те книги, что она собрала для тебя… В них оказалось не только про травы. Есть там строки и о магии. И о творениях, ею порождённых. Не зря ты по ночам при свете костра в них утыкаешься.

Внезапно тишину степи разорвал протяжный, леденящий душу вой. Не просто вой – а истошный, полный нечеловеческой тоски и ярости, он прокатился по холмам и замер в раскалённом воздухе, будто сам свет задрождал от него.

– Гляди! – закричал Чаромут, вскакивая. Его гортанный лай сложился для Богдана в отчётливые, тревожные слова. – Слышишь? Оно оттуда! Вон там, где лес синей полосой лёг. Наше спасение от этого пекла!

Лес оказался небольшим, но густым островом в море травы. И уже на опушке они поняли, что это не просто чащоба. Среди стволов, будто естественное продолжение природы, стояли жилища. Но не на земле – они вырастали из могучих ветвей, оплетали стволы древних дубов, висели меж сосен на хитросплетённых мостках. Лесная деревня. Тихая. Слишком тихая.

Они шли по единственной утоптанной тропе, и тишина давила на уши гуще степного зноя.

– Знаешь, когда в лесу такая тишина? – спросил Чаромут. Его пасть, приоткрывшись, сформировала хриплые, но чёткие звуки. – Когда вся живность затаила дыхание. Перед тем, как когти впиваются в горло.

– Не нагнетай, – буркнул Богдан, но рука его сама потянулась к рукояти меча. – Просто брошенное стойбище. На время.

Но деревня не выглядела брошенной. На плетне у первого же домика сушилась холщовая рубаха – и капли влаги ещё поблёскивали на ткани в скупых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь листву. У низкого крыльца стояла деревянная кружка, в которой плавало несколько мух. Чуть поодаль, на камне, лежала недоплетённая корзина, а рядом – рассыпанные прутья ивняка. Жизнь здесь замерла не больше суток назад. Но замерла резко.

И тогда они увидели двери. Вернее, то, что от них осталось. Они не были просто распахнуты. Они были вырваны – вместе с косяками, изодраны в длинные, волокнистые щепки, будто их кромсали не топором, а чем-то невероятно сильным и яростным. Стены вокруг были исцарапаны глубокими бороздами. В пыли виднелись спутанные следы – тут кто-то падал, тут – отползал, тут – волочили.