Ярослав Нестеров – Граница из тумана (страница 4)
Она прибыла тремя часами ранее вместе с двумя другими специалистами – тощим, вечно моргающим токсикологом по фамилии Дымов и угрюмым атмосферщиком Кротовым, который первым делом попросил «образец местного воздуха, но только не тот, что в лёгких у этих зомби». Группу встретил Каин – сухо, по-деловому, без намёка на личное. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на ровной линии каре, и в нём мелькнуло что-то, что она не смогла расшифровать. Не признание. Не тепло. Возможно, просто оценка ресурса. «Врач Сомова, вам бокс №1. Ваши пациенты». И всё.
Теперь пациент лежал перед ней. Мужчина лет тридцати, в лёгкой одежде из грубого полотна. Он был чист, его раны (несколько ссадин от грубого захвата) обработаны. Он не спал. Его глаза были открыты и смотрели в потолок с тем же пустым, безмятежным выражением, что описывал Марк. Он дышал ровно. И всё.
– Ну что, коллега, – раздался голос за спиной. Дымов, токсиколог, пристроился сбоку с портативным спектрометром. – Готов поспорить на мой месячный паёк с двойной порцией сыра, что это классический случай массового отравления алкалоидами неизвестного растения. Видете расслабление мускулатуры, мидриаз… – Он тыкнул пальцем в направлении широких зрачков пленного.
– Мидриаз есть, – согласилась Лира, не отрываясь от показаний энцефалографа. – Но реакция на свет сохранена. И посмотрите на ЭЭГ.
Дымов склонился над экраном. Его брови поползли вверх. Вместо привычных ритмов – бета, альфа, тета – на ленте пульсировала странная, почти монотонная синусоида с редкими, глубокими всплесками в дельта-диапазоне. Картина была не похожа ни на сон, ни на бодрствование, ни на интоксикацию. Это было… состояние.
– Что за чёрт? Это же…
– Это похоже на состояние глубокого медитативного транса или искусственно индуцированного покоя, – закончила за него Лира. – Но без признаков наркоза. Дыхательный центр не угнетён. Сердечный ритм стабилен, чуть замедлен. Температура в норме.
Она взяла тонкий, яркий фонарик и провела лучом перед глазами пленного. Зрачки резко сузились, потом так же плавно расширились. Но взгляд не сфокусировался на источнике света. Он просто зафиксировал изменение, как фотоэлемент.
– Субъект, – сказала Лира громко и чётко. – Вы меня слышите?
Никакой реакции. Ни моргания, ни поворота головы.
– Может, на их языке надо? – ехидно пробурчал Кротов из угла, где он копался в пробирках с образцами воздуха. – Спойте ему что-нибудь на китайском. Или помедитируйте. Для симметрии.
Лира проигнорировала его. Она приложила холодный диск стетоскопа к груди пленного. Сердце билось ровно, как метроном. Шумы в лёгких чистые. Она взяла его руку, чтобы проверить мышечный тонус. Рука была тяжёлой, но не вялой. Мышцы были расслаблены, но сохраняли упругость. Она попыталась согнуть её в локте. Сопротивление было минимальным, но оно было. Не как у мешка с костями. Как у… спящего.
И тут её пальцы нащупали нечто на внутренней стороне запястья. Не шрам. Что-то вроде… вдавленного узора, почти слившегося с кожей. Она придвинула лампу ближе.
Это был не татуировка. Кожа была чуть иной текстуры, будто её аккуратно перестроили на микроуровне. Узор напоминал схему проводков или корней дерева. Он был едва заметен, но не случаен.
– Дымов, посмотрите.
Токсиколог пристроился рядом, вооружившись лупой.
– Биологический шрам? Или… вживлённая структура? – он присвистнул. – Коллега, а не наткнулись ли мы здесь на садоводов, которые удобряют не только грядки, но и себя любимых?
Лира не ответила. Её охватывало знакомое, леденящее чувство. То самое, что она испытывала, читая журнал Элиаса о «Фениксе». Чувство столкновения с чужой, бесчеловечной логикой, переделывающей плоть и сознание под свои нужды. Только там это было преступлением внутри системы. Здесь это, судя по всему, было нормой снаружи.
Она взяла сканер для поверхностной биометрии и провела им над узором. На экране замигали данные: изменённая плотность тканей, микроскопические инородные включения неизвестного состава, слабое, собственное электромагнитное поле.
– Это не шрам, – тихо сказала она. – Это интерфейс. Или… метка. Часть системы.
Дверь в бокс отъехала. В проёме возник Каин. Он не вошёл, остался на пороге, его фигура отбрасывала длинную тень.
– Ваш предварительный вывод, доктор? – его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение стальной струны.
– Это не отравление, не болезнь и не психоз, – отчеканила Лира, отрываясь от сканера. – Это стабильное, искусственно поддерживаемое состояние. Его биохимия мозга говорит о максимальном уровне нейротрансмиттеров, связанных с удовлетворением и покоем, при полном подавлении центров, отвечающих за страх, агрессию, волю. Он не в коме. Он… в раю. Химическом, с обратной связью через вот это. – Она указала на узор.
Каин медленно вошёл, его взгляд скользнул по безмятежному лицу пленного, потом по экранам.
– Можно его вывести из этого состояния?
– Не знаю, – честно ответила Лира. – Мы не знаем, как оно поддерживается. Если это внешний сигнал, как у «Феникса»… то без него организм может не справиться. Может произойти коллапс. Как у алкоголика при резкой отмене, только в сто раз хуже.
– Освобождение равно убийству? – голос Каина стал тише.
– Да. Это не враг. Это пациент на пожизненной терапии. Мы выдернули штепсель, не зная, куда он включен.
В боксе воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим писком аппаратов. Даже саркастичный Кротов замолчал.
– Сколько у нас времени? – спросил Каин.
– Часы, может быть, сутки. Его организм пока живёт на старых «батареях». Но когда они сядут… – Она не стала продолжать.
Каин кивнул, развернулся и вышел. На пороге он обернулся:
– Доктор Сомова. Найдите способ. Любой. Пока не стало слишком поздно для всех нас.
Дверь закрылась. Лира снова осталась наедине с пленным, с его тихим, химическим счастьем и с нависшей над ним тенью мучительной ломки. Она положила руку на его лоб. Кожа была тёплой, живой. Но человек внутри, тот, кто мог бы бояться, радоваться, злиться, был уже далеко. Возможно, уже навсегда.
Глава 6. Синдром.
«Клиническая смерть мозга – это тихий, недраматичный конец. Гораздо страшнее наблюдать смерть личности. Она кричит без звука, бьётся без движения и уходит, оставляя после себя идеально функционирующее тело».
Лира забыла, когда последний раз спала. Она машинально провела языком по нёбу, чувствуя горький привкус старого стимулятора из аптечки. Десять часов стабильности. Кофе в стакане давно остыл, покрылся маслянистой плёнкой. Время спрессовалось в череду анализов, проклятий на непонятные химические формулы и леденящее молчание пациента. Он лежал, её иглы брали у него кровь, ликвор, образцы тканей, а он смотрел в потолок. Его биохимический «рай» держался дольше, чем она ожидала. Десять часов стабильности. Она почти начала надеяться, что ошиблась. Почти.
Первый признак появился в 03:17. На энцефалографе монотонная синусоида дрогнула. Один резкий, хаотичный всплеск в коре, как искра на сырой траве. Лира замерла, уставившись на экран. Потом ещё один. И ещё. Они были похожи на первые, робкие попытки запуска заглохшего двигателя. Нейроны, десятилетиями (месяцами? годами?) получавшие одну команду – «успокоиться» – вдруг вспоминали, что у них есть и другие программы.
– Дымов, смотрите, – позвала она, но голос звучал хрипло от усталости.
Токсиколог, дремавший в углу на стуле, вздрогнул и подскочил. Он посмотрел на экран, и его сонное лицо исказила гримаса профессионального интереса, смешанного с ужасом.
– Начинается. ЦНС пытается перезагрузиться без… без управляющего сигнала. Или того коктейля, что был в его крови.
В 03:45 пациент впервые пошевелился. Не резко. Его указательный палец правой руки дёрнулся, будто от удара слабым током. Потом ещё раз. Потом вся кисть начала мелко, часто дрожать. На лице ничего не изменилось. Пустой взгляд, расслабленные мышцы. Только рука жила своей отдельной, судорожной жизнью.
– Мышечные фасцикуляции, – констатировала Лира, её пальцы уже летали по терминалу, вводя данные в журнал. – Потеря тонуса сменяется гипертонусом. Классический признак отказа тормозных систем.
В 04:00 дрожь охватила всё тело. Теперь он лежал, мелко вибрируя, как автомобиль с неотрегулированными клапанами. Его глаза закатились, показав белки. Из полуоткрытого рта вырвался звук – не крик, а протяжный, низкий стон, как у далёкого животного. Он длился десять секунд и оборвался. Тело резко выгнулось в неестественной, болезненной дуге.
– Судороги! – крикнул Дымов, бросаясь к шкафу с медикаментами. – Нужны бензодиазепины, противосудорожные!
– Нет! – рванула его за рукав Лира. Её голос прозвучал резко, почти истерично. – Мы не знаем, как они прореагируют с тем, что уже у него в системе! Можем убить!