Ярослав Нестеров – Граница из тумана (страница 5)
– Так мы и так его убьём, если он себе позвоночник сломает!
Лира металась между инстинктом врача, требующим действовать, и холодным расчётом исследователя. Каждый её шаг сейчас был прыжком в тёмную воду. Она схватила шприц с мягким миорелаксантом короткого действия – риск, но меньший. Подбежала к столу. Тело пленного било в конвульсиях, его голова стучала о жёсткую поверхность. Она едва удержала его, вонзила иглу в бедро, ввела препарат.
Эффект наступил через минуту. Тело постепенно обмякло, судороги стихли, сменившись глубокой, почти трупной расслабленностью. Но это была не прежняя безмятежность. Это была истощённая пустота после бури. На экране ЭЭГ бушевал хаос: острые пики, провалы, всплески активности во всех диапазонах сразу. Мозг, лишённый внешнего дирижёра, пытался дирижировать всем оркестром разом и терпел крах.
И тогда пришло самое страшное.
Пациент открыл глаза. Они были налиты кровью, зрачки плавали, не фокусируясь. Он повернул голову – медленно, с трудом, будто шея была из чугуна. Его взгляд нашёл Лиру. И в этих глазах, секунду назад пустых, вспыхнуло осознание. Дикое, животное, нефильтрованное.
Он заговорил. Не на русском. Гортанные, хриплые звуки, обрывки слов на незнакомом языке, который, казалось, состоял из одних гласных и шипящих. Потом в поток ворвались слоги, отдалённо напоминающие русские, но искажённые до неузнаваемости, будто их вспоминали во сне. «Свет… тихо… больно… где я?.. мама?..»
– Он… он приходит в себя? – прошептал Дымов, заворожённый.
– Нет, – сдавленно ответила Лира, и в её голосе звучала безнадёжность. – Он проваливается. Всё, что было подавлено годами… все страхи, боль, воспоминания, вопросы… всё это обрушилось на него разом. Его сознание не «просыпается». Оно тонет.
Пленный внезапно захохотал. Высокий, истеричный, раздирающий душу хохот, который тут же перешёл в рыдания. Он бил кулаками по столу, но без силы, как ребёнок. Потом смех и плач сменились немой паникой. Он уставился на свои руки, будто видел их впервые, потом на Лиру, и в его взгляде читался чистый, необработанный ужас. Он что-то кричал, тыча пальцем в потолок, в стены, в невидимые враги.
– Открытый психоз, – монотонно проговорил Дымов, отступая на шаг. – Кататония сменилась психомоторным возбуждением. Шизофрениформный синдром. Коллега, я, кажется, проиграл пари про алкалоиды. Это похоже на что-то посерьёзнее.
Лира не слышала его. Она видела, как на мониторе с показателями жизненных функций кривая артериального давления поползла вниз, а пульс стал частым и нитевидным. Его организм, идеально отлаженная машина для покоя, не выдерживал шторма собственных эмоций. Сердечно-сосудистая система давала сбой.
Она бросилась к нему, пытаясь зафиксировать голову, чтобы он не травмировал себя. Его пальцы вцепились в её халат, судорожно сжали ткань. Он притянул её лицо к своему, и его дыхание, прерывистое и горячее, обожгло её щёку. Он что-то бормотал, умолял, проклинал – на своём тарабарском, но интонации были универсальны: боль, страх, мольба о помощи.
– Успокойтесь! Дышите! – кричала она ему, понимая бесполезность слов.
Но он не слышал. Его глаза закатились снова. Рывок, ещё один. И вдруг – полная, абсолютная тишина. Тело обмякло окончательно. Пальцы разжали халат. Голова беспомощно откинулась на бок. На мониторах пульс превратился в ровную линию. Давление упало до нуля. Хаос на ЭЭГ сменился полной, безжизненной плоской линией. Монитор издал не пронзительный вой, а короткий, вежливый цифровой щелчок, сообщая об окончании процесса.
Лира отшатнулась от стола. Её руки были в ссадинах от его хватки, на белом халате краснели пятна – не крови, а чего-то вроде растительного сока с его одежды. Она смотрела на это тело, которое минуту назад билось в истерике, а теперь было просто мёртвой биомассой. Врач в ней констатировал факт: асистолия. Остановка сердца на фоне нейрогенного шока. Смерть.
Но женщина в ней видела другое. Она видела, как умирает не человек, а цивилизация в миниатюре. Как система, созданная для идеального покоя, при отключении от неё убивает своего носителя самой жизнью, которую она так тщательно подавляла. Её пальцы всё ещё помнили судорожную силу его хватки. Костяшки ныли. Она медленно разжала ладони, но ощущение чужой агонии осталось в коже, въелось глубже, чем можно было смыть дезинфектором.
Дверь отъехала. В проёме, залитый светом коридора, стоял Каин. Он видел экраны с прямыми линиями. Видел её лицо, залитое потом и безысходностью. Видел тело.
Его вопрос прозвучал не как упрёк, а как констатация страшного вывода, к которому они оба пришли:
– Значит, война с ними невозможна.
Лира кивнула, не в силах вымолвить слово. Слёз не было. Был только холодный, тяжёлый камень понимания на дне души.
– Не война, – прошептала она наконец. – Освобождение. Освобождение равно убийству. Их «Поле» – не оружие. Это система жизнеобеспечения. А они… – она кивнула на тело, – …симбиоты. Вырвать их на наш воздух – всё равно что вырвать лёгкие.
Каин молчал несколько секунд, его взгляд был прикован к мёртвому лицу пленного, на котором застыла гримаса последнего, невысказанного ужаса.
– Второй пленный, – сказал он наконец. – Мы должны попытаться. Но теперь мы знаем, что его ждёт.
– Мы знаем, – согласилась Лира, снимая окровавленные перчатки. Её движения были медленными, механическими. – И это знание хуже, чем незнание. Потому что теперь выбор не между «атаковать» и «не атаковать». Теперь выбор между «оставить их в рабстве» и «убить, пытаясь освободить». Какой из этих вариантов, скажите, соответствует Догмату Первому о неприкосновенности жизни и достоинства?
Она посмотрела на Каина, и в её глазах горел тот же синий огонь ярости учёного, который он видел когда-то. Но теперь это была ярость от бессилия. От понимания, что лучшие инструменты, данные ей системой, были бесполезны против этой тихой, химической тирании.
Каин не ответил. Он развернулся и вышел, оставив её наедине со смертью, с данными на экранах и с вопросом, на который не было правильного ответа. Война ещё не началась, а первая жертва уже была на их совести. И эта жертва пала не от пули, а от их попытки дать ей свободу.
Глава 7. Диагноз.
«Разница между ядом и лекарством – лишь в дозе и контексте. Разница между спасением и убийством – часто лишь в точке зрения. Врач должен помнить об этом, даже когда система требует чёрно-белых ответов».
Воздух в модуле гудел… Но за этим гудением скрывалось иное давление – давление невысказанного приговора. Экраны мерцали, отбрасывая на лица ученых мертвенно-зеленые блики, делая их похожими на тех самых "спящих", которых они изучали. Запах стерильности перебивал всё, даже сладковатый шлейф от пленных, лежавших за стенкой в боксах. Лира Сомова стояла перед сводным экраном, на котором сплетались графики, формулы и цветные карты активности мозга. Её глаза горели холодным, усталым огнём человека, который три часа назад пересёк черту, за которой кончается ужас и начинается чистая, безличная ярость исследователя, столкнувшегося с совершенным абсурдом.
Рядом ёжился Дымов, токсиколог. Он держал в руках распечатку хроматограммы. Пальцы у него заметно дрожали, но он продолжал перекладывать распечатки, выстраивая их в идеальный ровный ряд. Попытка навести порядок в бумагах, когда мир вокруг терял всякую логику
– Коллега, это… это нонсенс. Полный. Я трижды перепроверил. В ликворе, в плазме, даже в поте – коктейль из нейромодуляторов, который не должен существовать в природе в такой композиции. Окситоцин зашкаливает так, будто его впрыснули тонну. Серотониновые рецепторы, судя по косвенным признакам, перманентно активированы. ГАМК-ергическая передача усилена до состояния, при котором любая внешняя стимуляция должна блокироваться на корковом уровне. А миндалевидное тело… – Он тыкнул в цветное МРТ-изображение мозга на экране, где одна область была подкрашена тёмно-синим, почти чёрным. – Оно не просто подавлено. Оно… молчит. Как будто его отключили рубильником. Никакой реакции на потенциальную угрозу, на новизну, на боль в конце концов!
– А префронтальная кора? – спросила Лира, её голос был хриплым от напряжения.
– Активность минимальна, паттерны упрощены до примитивных цепочек «стимул-базовая реакция». Сложное мышление, планирование, волевой акт – физически невозможны в таком состоянии. Это… – Дымов замялся, подбирая слово. – Это состояние идеального, безмятежного растительного существования. С сознанием, но без личности. С восприятием, но без оценки.
– Скажите проще, доктор, – раздался голос с порога. Каин вошёл в модуль, его китель был расстёгнут, на лице – печать бессонной ночи. – На человеческом языке.
Лира обернулась к нему. Она не стала смягчать.
– На человеческом языке, Верховный Страж, мы имеем дело с технологией тотального биохимического и нейрофизиологического контроля. «Поле Согласия» – не оружие в привычном смысле. Это среда обитания. Прямой аналог воздуха для нас. Они – не солдаты и не колонисты. Они – симбиоты. Их тела и сознание модифицированы для жизни в этой среде. А «Столпы», которые они строят, – не вышки, а, грубо говоря, лёгкие их экосистемы. Генераторы этой среды.