Ярослав Мудрый – Завещание (страница 2)

– Весть пришла. Из Киева. Отец твой, князь Владимир, преставился. Внезапно. Был на охоне на Берестовом, слег и за три дня отошел.

Ярослав закрыл глаза. Не для молитвы. Чтобы усмирить внезапный, горячий укол в груди. Не любовь – слишком холодны были их отношения последние годы. Но что-то большее: конец эпохи. Конец той огромной, неловкой, но прочной конструкции, которую отец держал на своих плечах. Теперь рухнула последняя скрепа.

– Когда? – спросил он, открыв глаза. В них не было слез, только сталь.

– Неделю назад. Гонец скакал, не щадя коня. В Киеве уже все решено. Бояре и митрополит… возвели на стол Святополка.

Тишина повисла между ними, наполненная только гулом с реки и нарастающим гулом толпы внизу.

– А Борис? – наконец спросил Ярослав.

– Вернулся с Альты к Киеву. Стоит с дружиной под городом. Не идет ни брать власть силой, ни присягать Святополку. Ждет. Дружина отцовская готова за него идти на штурм, а он… молится и говорит, что не поднимет руки на брата старшего.

Ярослав резко выдохнул, почти со свистом. В этом жесте была и досада, и презрение, и капля непонимания. Борис, его младший брат, добрый, набожный, любимец отца… и совершенный негодяй для дела государственного. Его смирение в такую минуту было хуже предательства. Оно развязывало руки Святополку.

– Он подписал себе смертный приговор, – холодно констатировал Ярослав. – И нам тоже. Теперь Святополк, укрепившись в Киеве, будет вырезать всех, кто может иметь право на стол. По старому обычаю. И мы в этом списке – вторые.

Он повернулся и медленно, тщательно выбирая, куда ставить посох, чтобы не поскользнуться на подтаявшем снегу, пошел вниз, к площади. Вышата и Сбыслав шли за ним, как тени.

Вече уже кипело. Несколько сотен мужчин – бояре в меховых шапках, купцы в заморских кафтанах, простые уличане в грубых свитах – стояли, галдя. На лицах читались тревога, недоверие, ожидание. Когда Ярослав поднялся на специальный помост – «степень» – шум начал стихать.

Он не стал кричать. Он говорил ровно, громко, так, чтобы слова падали, как камни, в наступившую тишину.

– Новгородцы! Пришла весть горькая. Преставился князь Владимир, креститель земли нашей, отец мой.

По толпе прошел глухой ропот. Многие перекрестились.

– В Киеве, без совета со мной, без воли братьев наших, сел на отцовский стол Святополк.

Ропот стал громче, в нем послышались гневные нотки. Новгород ревниво оберегал свое право выбора.

– Знайте же и это: брат наш Борис, кого отец любил и кому дружина верна, стоит у Киева и не противится сему беззаконию. Думает, видно, по-христиански.

Ярослав сделал паузу, дав этим словам просочиться в сознание. Он предлагал им не просто факт, а оценку: в Киеве – узурпатор, а законный наследник – слаб и непрактичен.

– Я же, – продолжил он, и голос его зазвучал тверже, – стою здесь. Перед вами. Как стоял все эти годы. И спрашиваю не как князь, а как ваш наемный воевода, коего вы сами призвали: что будете делать? Примете волю киевских бояр? Будете платить дань Святополку, о чьей душе вам известно? Или… – он снова сделал паузу, обводя толпу взглядом, – или будете сами держать свою судьбу? Со мной или без меня – ваша воля. Но знайте: если я пойду, то пойду не за великим княжением. Пойду за правдой отцовского завещания и за вашей новгородской волей, которую Киев хочет сломать. И пойду не один. Со мной пойдет вся, кто захочет, сила новгородская. А кто захочет остаться – оставайтесь. Ждите нового князя из Киева.

Он умолк, дав своим словам осесть. Он не просил, не умолял. Он ставил их перед выбором, как ставят перед выбором равных. И в этом была гениальная расчетливость. Он играл на их гордости, на их страхе потерять вольность, на их меркантильности. Война из династической превращалась в войну за свободу Новгорода.

Первым крикнул молодой боярин из Людина конца, чей отец погиб в стычке с варягами-наемниками, которых когда-то привел Святополк:

– Не хотим Святополка! Он враг Новуграду!

И будто прорвало плотину. Крики «Не хотим!», «За тебя, Ярослав!», «С нами князь!» понеслись над площадью. Старейшины переглядывались, видя народный порыв. Это было рискованно. Но и отступать теперь было смерти подобно.

Посадник Константин поднял руку, и шум немного утих.

– Князь сказал правду. Без воли нашей в Киеве сел князь. И первой его думой будет не благо земли, а крепление власти. А крепить ее будет на нашей шее. Вече решило: идем с Ярославом! За свою правду!

Гул одобрения стал оглушительным. Ярослав стоял неподвижно, лишь слегка кивнул. Сердце его билось часто, но не от восторга, а от холодного осознания: колесо тронулось. Обратного пути не было. Путь к Киеву, к мудрости и славе, начался здесь, на этой грязной весенней площади, и он будет уложен трупами братьев. Такова была цена державы.

Он посмотрел на север, откуда дул холодный ветер. Оттуда, с Балтики, скоро должны были прийти его наемники-варяги во главе с Эймундом. Еще один необходимый и опасный шаг. Государство строилось не только на правде, но и на чужеземной стали.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КРОВЬ У ЛЮБЕЧА

Осень 1016 года. Любеч на Днепре.

Туман, холодный и влажный, как саван, поднимался с болотистых берегов Днепра, скрывая и лагерь новгородской рати на левом берегу, и высокий правый берег, где у стен княжего града Любеча стояли шатры и стяги Святополка.

Ярослав стоял на корме своей ладьи, вытащенной на гать. До его лица не доходило и тени волнения. Он был облачен в добрый, но без излишеств кольчужный доспех, поверх которого был накинут темно-синий плащ. На боку висел длинный, чуть изогнутый скандинавский меч, подарок конунга Олава. Скандинавы – его варяжская наемная дружина – расположились чуть поодаль, у своей флотилии. Их предводитель, Эймунд Рёгнвальдсон, высокий норвежец с лицом, изборожденным шрамами, уже докладывал об увиденном.

– Берег высокий, княже. Подъем крутой. Они успели укрепить частокол. Конницы у них много – киевская и дружины туровских бояр. У нас же… – Эймунд развел руками, указывая на основные силы – новгородскую пешую рать, – …у нас «стена щитов». Крепка в поле, но на подъеме под ударом конницы – уязвима.

– Значит, не пойдем в лоб, – спокойно ответил Ярослав. Его взгляд скользил по туманной глади реки. – Они ждут, что мы ударим с берега, где наши ладьи. Что конница оттеснит нас в воду.

– А как иначе? – спросил Вышата. – Обойти нельзя – река, болота.

Ярослав повернулся и посмотрел на юг, вниз по течению, где туман клубился особенно густо.

– Спроси у новгородских кормчих, которые каждый год проводят караваны через эти пороги. Есть ли между берегом и островом там, в протоке, мели, на которые можно высадиться скрытно? Не всем отрядом, а тремя-четырьмя ладьями с лучшими людьми.

Эймунд, слушавший через переводчика, вдруг усмехнулся, обнажив редкие зубы.

– Хитро. Как в саге. Маленький отряд в тыл, чтобы посеять панику и отвлечь. А главный удар…?

– Главный удар нанесем здесь. Но не с берега. Мы построим мост.

Вокруг воцарилось недоуменное молчание.

– Мост? Из ладей? – первым сообразил Константин Добрынич.

– Да. Свяжем ладьи крепкими канатами, настелим настил из досок и плах. Будем не высаживаться на их берег, а идти на него по воде, как по земле. Нашу «стену щитов» они не смогут смять конницей, пока мы на плавучем мосту. А когда сойдем на берег – будет уже поздно.

Расчет был на дерзость и скорость. Святополк, уверенный в высоте своего берега и силе конницы, не ждал такой наглости от «хромого книжника» из Новгорода.

Подготовка заняла всю ночь. Работа кипела в строгой тишине, под прикрытием тумана и небольшого отряда лучников, скрывавшего шум. Новгородцы, привычные к речному делу, работали быстро. К рассвету от левого берега к правому тянулся неровный, но прочный плавучий мост из сорока связанных ладей.

Святополк же провел ночь иначе. В его шатре пировали бояре, уверенные в завтрашней победе. Сам князь, человек нервный и мнительный, уже успел получить вести от своих лазутчиков: Ярослав снялся с лагеря и, видимо, пытается искать брод южнее. Это укрепило его в мысли, что брат не решится на прямой штурм.

Когда на рассвете туман начал рассеиваться, часовые на частоколе увидели то, во что сначала отказались верить. От противоположного берега, медленно, словно мифический змей, двигалась по воде плотная, щетинящаяся копьями масса. Новгородская пешая рать, построенная в сомкнутый строй, шла по зыбкому настилу, держа щиты сомкнутыми. Впереди, под личным стягом Ярослава – вышитым золотом трезубцем, – шли варяги Эймунда в своих стальных шлемах, и сам князь, опираясь на копье как на посох.

Раздался отчаянный крик, забили в набат. В стане Святополка началась суматоха. Конница, главная надежда, оказалась бесполезной на крутом обрыве над самой водой. Всадников спешно спешивали, они совались в беспорядке к краю обрыва, пытаясь осыпать наступающих стрелами.

Но Ярослав предвидел и это. По его приказу лучшие новгородские и варяжские лучники, укрытые за щитами передовых рядов, ответили таким густым и метким дождем стрел, что защитники берега не могли поднять головы.

Первыми на твердую землю правого берега ступили варяги Эймунда. С диким, леденящим душу воем, знакомым всем, кто слышал его под стенами далеких Миклагарда и Йорсалира, они врубились в толпу спешившихся дружинников Святополка. За ними, тяжелой, неудержимой волной, хлынула новгородская «стена». Узкое пространство между обрывом и частоколом превратилось в кровавую теснину.