Ярослав Мудрый – Завещание (страница 1)
Ярослав Мудрый
Завещание
Предисловие
История – это не только хроники дат и битв, но и история людей, чьи решения, страхи и мечты формировали судьбы народов. Ярослав Владимирович, прозванный потомками Мудрым, – фигура, возвышающаяся над эпохой раннего русского средневековья, но при этом остающаяся удивительно земной и человечной. Мы знаем о нем из летописей, саг, грамот и археологических находок, но между строк этих источников – целая жизнь, которую можно лишь осторожно реконструировать.
Данная книга – попытка такого исторического путешествия. Это не фэнтези и не альтернативная история. Это художественное повествование, строго следующее известным фактам, но вдыхающее в них плоть, кровь и дух того времени. Каждый значимый эпизод – от рождения в киевской княжеской семье до последних дней – основан на данных «Повести временных лет», новгородских и скандинавских хроник, византийских документов, трудов современных историков (от Карамзина до самых свежих исследований). Где история молчит – а молчит она часто, – используется осторожная реконструкция, основанная на быте, нравах, материальной культуре и политических реалиях Руси XI века.
Перед нами не памятник, а человек: хромой от рождения князь, страстный библиофил и строитель, дипломат и воин, который прошел через братоубийственную войну, утвердил закон и веру, породнился с королевскими домами Европы. Он создавал государство не только мечом, но и мыслью.
Итак, откроем же древнюю, чуть потрескавшуюся от времени дверь и перенесемся в мир, где пахнет воском свечей и дегтем кораблей, слышен звон мечей и церковное пение, где решается судьба земли, которую назовут Россией.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕТИНЕЦ
Зима 1015 года от Рождества Христова. Новгород.
Холод пробирался сквозь дубовые стены терема, несмотря на то, что в глиняной печи-каменке весело потрескивали березовые поленья. Дым тянулся к черному отверстию в потолке, но часть его все равно оставалась внизу, смешиваясь с запахом воска, мокрой овчины и пергамента.
Ярослав, князь новгородский, сидел на резной лавке, подложив под хромую ногу туго набитую волчьим мехом подушку. Перед ним на столе, покрытом грубым полотном, лежали развернутые листы. Это была греческая хроника, привезенная с Афона, и он с трудом, буква за буквой, вникал в смысл написанного. Знание греческого давалось ему нелегко, но упрямство было одной из главных черт его характера. Он чувствовал ответственность не только за землю, но и за знание.
– Княже!
В дверь, не дожидаясь ответа, вошел воевода Вышата, весь в инее, с седыми от мороза усами. За ним ворвалась струя ледяного воздуха.
– Вести из Киева. От твоего отца.
Ярослав медленно отложил пергамент. В его спокойных, глубоко посаженных глазах вспыхнула тревога, которую он тут же погасил. Владимир Святославич, креститель Руси, великий князь киевский, был болен. Все это знали. И все понимали, что его уход откроет ящик Пандоры. У Владимира было двенадцать сыновей от разных жен. И только один великий стол.
– Что с отцом? – голос Ярослава был ровным, но Вышата уловил в нем напряжение.
– Гонец говорит, что держится еще. Но сил мало. В Киеве… – воевода понизил голос, – в Киеве уже шепчутся. Бояре смотрят то на Святополка Туровского, что в Киеве при отце, то на Бориса Ростовского, любимца дружины. А некоторые поглядывают и сюда, в Новгород.
Ярослав молча кивнул. Он, третий по старшинству, получил Новгород – второй по значению город Руси. Но это было и проклятие. Новгородцы, гордые и независимые, были скоры на бунт. И именно они, по договору со времен его деда, Святослава, имели право призвать князя, но и прогнать его. Здесь он правил не как самовластец, а как первый среди равных, постоянно балансируя между боярскими родами и вечевым колоколом.
– А что Святополк? – спросил Ярослав. Сводный брат, старший по матери, но рожденный от греческой монахини, насильно взятой в жены Владимиром. Человек честолюбивый, мрачный, уже замешанный в заговоре с печенегами и отсидевший за то в порубе. Ярослав не доверял ему ни на йоту.
– Сидит в своем туровском дворе в Киеве, но глаза горят. Он как волк на привязи. Ждет.
– Борис?
– Борис с отцовской дружиной стоит у Альты. Печенеги опять зашевелились. Он далеко от Киева. Если что случится…
Ярослав поднялся, опираясь на посох с серебряным набалдашником. Хромота, полученная при рождении, не мешала ему быть сильным. Он подошел к небольшому волоковому оконцу, затянутому бычьим пузырем, и отодвинул заслонку. За ним лежал Новгородский детинец, засыпанный снегом, темные срубы церкви Святой Софии, которую он только начал отстраивать в камне вместо сгоревшей деревянной. За стенами – широкий, скованный льдом Волхов, а за ним – бескрайние леса, его земля, его опора.
Он думал не о власти как о даре, а о власти как о долге. Он видел, как его отец, Владимир, из последних сил удерживал огромную, лоскутную державу от распада. И он понимал: после его смерти держава эта рассыплется, если не найдется рука, достаточно твердая и достаточно умная, чтобы собрать ее снова. Рука, которая будет не только держать меч, но и писать законы, строить храмы не для показухи, а для души, и торговать с немцами и греками на равных.
– Созови посадника, тысяцкого и старейшин, – обернулся он к Вышате. – Тихо. Не на вече, а здесь. И вели готовить ладьи. Не все, а самые ходкие. И закупить у варяжских гостей добрую сталь для мечей. Делать это без шума.
– Княже? Ты думаешь…?
– Я не думаю, Вышата. Я знаю. Отец мой скоро отойдет к Господу. И когда это случится, брат на брата пойдет. И первым обнажит меч тот, кто в Киеве. А нам здесь, в Новгороде, надо быть готовыми. Или нас сомнут.
В его словах не было горячности. Была холодная, расчетливая осторожность. Он был сыном Владимира-язычника и Рогнеды-полочанки, воспитанным в христианской вере, но в душе его жила древняя, северная стойкость. Он был варягом по крови и славянином по духу, князем по праву и книжником по призванию.
– Мы будем готовы, – твердо сказал Вышата и вышел.
Ярослав снова взглянул в окно. Сумерки сгущались над Новгородом. Где-то там, за тысячу верст, угасал его отец. И загоралась звезда великой смуты. Он сжал рукоять посоха. Ему было тридцать шесть лет. Пройдут долгие четыре года кровавой борьбы, прежде чем он вступит в Киев. Но первый шаг к тому, чтобы стать Мудрым, он сделал именно сейчас, в этой тихой горнице, поняв, что время чтения закончилось. Начиналось время действия.
А на столе, освещенная дрожащим пламенем лучины, лежала раскрытая греческая хроника. Строчка, на которой он остановился, гласила: «Мудрый правитель строит свои стены не из камня, а из закона и справедливости». Он это запомнит.
ГЛАВА ВТОРАЯ. ВЕЧЕВОЙ КОЛОКОЛ
Весна 1015 года. Новгород.
Лед на Волхове потемнел, налился водой и с глухим, похожим на далекие раскаты грома, гулом начал ломаться. Город просыпался от зимнего оцепенения вместе с рекой. Смолистый запах дегтя и свежего теса смешивался над берегом, где в затонах кипела работа. Здесь, под присмотром посадника Константина Добрынича, внука легендарного воеводы Добрыни, конопатили и оснащали ладьи – не широкие, тяжелые насады для караванов, а легкие, стремительные «зайцы», способные идти и на веслах, и под парусом, скользя по самым мелким речным протокам.
Ярослав стоял на крутом яру, опираясь на посох, и наблюдал. Его взгляд был спокоен, но ум работал безостановочно, как жернова на княжеской мельнице. Каждая деталь имела значение: сколько воинов вместит ладья, как быстро можно выгрузить коней, хватит ли запасов сушеной рыбы и крупы на две недели пути до Смоленска.
Рядом с ним, тяжело дыша после подъема, стоял толстый, рыжебородый Сбыслав, тысяцкий, командующий новгородским ополчением.
– Народ ропщет, княже, – сказал он без предисловий, вытирая пот со лба. – Шепчут, что готовишься к войне не против чуди или варягов, а против своих. Против братьев. Это не по нраву многим. Миром живем, торговля идет. Зачем кровь?
Ярослав не отрывал взгляда от реки.
– Спроси у них, Сбыслав, хотят ли они, чтобы в Новгороде сел Святополк? Или чтобы печенеги, которых он на нас наведет, как водил уже однажды, их жен и дочерей в полон увели? Хотят ли они, чтобы киевские бояре их данью новой обложили, похуже, чем при отце моем? Новгород силен волей своей. А где сила, там и зависть. Нас либо сломят, либо мы будем сильнее всех. Третьего не дано.
– Так и скажу? – усмехнулся тысяцкий.
– Скажи иначе. Скажи, что я, Ярослав, дань киевскую платить не стану, если в Киеве сядет князь-крамольник. Что новгородская казна останется в новгородских сундуках. Что я ручаюсь за их договоры с готландцами и немцами. И что дружину набираю не для войны, а для охраны пути «из варяг в греки». Пусть думают, что я их интересы блюду. А это и есть правда.
Сбыслав тяжело кивнул. В этой прямой, как дубовый столб, логике была сила. Новгородцы ценили выгоду выше родственных чувств.
Внизу, на площади перед недавно срубленной церковью Иоакима и Анны, начал собираться народ. Звонарь уже взялся за веревку вечевого колокола. Звон был неспешным, созывающим, а не тревожным.
– Идут, – тихо сказал Вышата, появившись с другой стороны. На нем был простой, но крепкий кожаный доспех, поверх – синий плащ с медово-желтой вышивкой, знаком княжеского дома.