Ярослав Кичало – Пепел Медуми (страница 2)
В конце 1880-х годов, завороженный дикой, первозданной красотой южной Латгалии, он выкупил эти обширные, но запущенные земли у барона фон Этингена. На месте старого полуразрушенного рыцарского фольварка генерал загорелся идеей воздвигнуть не просто семейное имение, а превратить этот глухой, забытый богом латгальский угол в цветущую, респектабельную «латгальскую Швейцарию».
Для боевого генерала строительство стало его последней, самой главной мирной кампанией. Михаил помнил, как отец часами расхаживал по холмистому берегу озера с приглашённым из столицы архитектором Лацким. Отставной военачальник размашисто шагал по росе, увлечённо размахивая своей тяжёлой тростью с костяным набалдашником, и зычным голосом указывал, где именно прорубить безупречно ровные смотровые аллеи, где высадить редкие, специально выписанные из-за океана канадские ели, а где разбить тенистый английский парк с каскадами прудов. Под строгим хозяйским надзором земля преображалась на глазах. Из столицы вагонами везли кирпич и гранит, на берегах озера выросли белые купальни, изящные беседки-ротонды и роскошный двухэтажный господский дом с просторными верандами, выходящими на зеркальную гладь воды.
Генерал Ушаков подошёл к делу со стратегическим размахом: он быстро понял тактическую выгоду этого места, расположенного у тракта, и вскоре Медуми превратилось в престижную климатическую станцию, так в Российской империи рубежа XIX–XX веков называлось то, что мы сегодня называем санаторно-курортной зоной.
В те годы медицина ещё не имела антибиотиков, и главным лекарством от главных болезней века — чахотки (туберкулёза), нервного истощения, депрессии, малокровия и ревматизма — считался особый целебный воздух. Места с уникальными природными условиями (сосновые боры, обилие озёр, отсутствие болотных испарений и фабричного дыма) получали официальный государственный статус «климатической станции».
Генерал Ушаков, нежданно обнаружив в себе коммерческий задор, превратил чудесное имение в элитную здравницу.
Парк, который заложил ландшафтный архитектор Лацкий, состоял из сосен, лип и редких канадских елей. Выделяемые ими фитонциды в сочетании с озёрным бризом считались наипервейшим лекарством для лёгких.
На берегу Медумского озера были построены настилы, изящные купальни и лодочные станции. Дачники практиковали оздоровительное плавание, катание на вёслах и «кумысолечение» (модное в те годы питьё кобыльего молока для укрепления здоровья).
Генерал не просто построил усадьбу для себя, он размежевал часть земли на участки и выгодно сдавал или продавал их под строительство летних вилл.
Медуми быстро завоевало славу «латгальской Швейцарии». Сюда, спасаясь от сырого климата Санкт-Петербурга, на всё лето устремлялась высшая столичная знать: сенаторы, богатые купцы, университетская профессура и гвардейские офицеры с семьями. Самым знаменитым гостем медумской климатической станции был русский писатель Корней Чуковский, который подолгу жил здесь, вдохновляясь местной природой.
Для маленького Миши отцовское имение было не просто домом — оно было осязаемым воплощением порядка, красоты и нерушимости их семейного счастья, которое, казалось, будет длиться вечно под надёжной защитой боевого генерала.
Здесь, в Медуми, каждое лето катилось неспешно, залитое ласковым балтийским солнцем и до краёв наполненное безмятежным, звенящим счастьем. Для юного Миши Ушакова эти месяцы были похожи на затяжной, прекрасный праздник, где каждый день пах свежескошенной травой, озёрной водой и сдобными булками, которые подавали к утреннему чаю на веранде.
К середине июня со стороны Двинска по главному тракту одна за другой тянулись наёмные пролётки, гружённые плетёными кожаными сундуками и огромными картонными коробками с парижскими шляпками. Из душного Санкт-Петербурга в «латгальскую Швейцарию» съезжалась самая изысканная, чиновная и гвардейская публика. На дачах, выстроенных вокруг генеральского парка, селились сенаторы, профессора столичного университета и, иногда, чванливые купцы непременно первой гильдии, искавшие спасения для своих слабых лёгких в целебном сосновом воздухе медумских высот. Из открытых окон резных деревянных вилл, утопающих в зарослях сирени, с утра до вечера доносились гаммы, ленивый стук костей домино и приглушённые звуки исполнения классической фортепианной музыки.
Михаил помнил, как зеркальное плесо Медумского озера с утра покрывалось десятками лёгких прогулочных лодок. Столичные барышни в ослепительно белых крахмальных платьях и кружевных капорах, спасавших нежную кожу от загара, сидели на корме, кокетливо прячась под шелковыми зонтиками. Их кавалеры — молодые гвардейские офицеры в расстёгнутых кителях и студенты в форменных тужурках — дружно налегали на вёсла, со смехом соревнуясь, кто быстрее доберётся до дальнего камышового мыса. На деревянных купальнях, выстроенных по приказу отца, чинно прогуливались пожилые господа, обсуждая статьи из «Нового времени» и неторопливо потягивая целебный кумыс, который ежедневно доставляли с генеральской фермы.
Сам Миша, предоставленный в эти летние дни самому себе, казался местным дачникам неотъемлемой частью этого озёрного рая. Загорелый до черноты, в полотняных штанах, голый по пояс и босиком, он носился с деревенскими мальчишками по тенистым аллеям, заложенным архитектором Лацким. Они ловили раков у старого моста, удили жирных окуней прямо с отцовского причала и до хрипоты спорили, играя в лапту на широкой поляне у господского дома. По вечерам, когда над озером ложился густой, пахнущий липовым цветом туман, вся медумская элита собиралась в курзале на летние чтения или музыкальные вечера. Там, при свете керосиновых бра, юный Михаил завороженно слушал, как приглашенный отцом молодой, но уже известный столичный литератор Корней Чуковский, жестикулируя длинными руками, читал дачникам свои новые юморные фельетоны.
В те благословенные годы никому из них — ни сенаторам, ни прекрасным барышням на лодках, ни самому генералу Ушакову — и в страшном сне не могло присниться, что этот чудесный, пахнущий покоем и кувшинками мир обречён. Пройдет чуть больше десяти лет, и эти безупречные аллеи Лацкого будут наглухо перекрыты колючей проволокой, столетние канадские ели немецкие сапёры пустят на настилы блиндажей, а зеркальная гладь озера покроется масляными пятнами и трупами солдат, захлебнувшихся в ядовитом облаке кайзеровского фосгена.
Мать Михаила, тихая и утончённая женщина, была истинной душой этого места. Если генерал олицетворял собой строгий каркас, дисциплину и гранитный порядок медумского рая, то Мария Владимировна наполняла усадьбу мягким внутренним светом, уютом и музыкой. Урождённая дворянка старинного петербургского рода, она принесла в Латгалию ту едва уловимую, столичную поэтическую атмосферу, которая превращала обычное провинциальное имение в культурный оазис.
Михаил на всю жизнь запомнил её образ: тонкая, хрупкая, с неизменной задумчивой улыбкой на бледном лице и удивительно тёплыми, светлыми глазами, в которых никогда не было злобы или раздражения. Она одевалась просто, но с безупречным столичным вкусом, предпочитая лёгкие светлые платья и неизменную кружевную шаль, которую накидывала на плечи по вечерам, когда с Медумского озера тянуло прохладой. В то время как муж руководил мелиорацией и размечал с архитектором Лацким новые аллеи климатической станции, Мария Владимировна создавала её невидимую, духовную ткань.
Под её чутким покровительством господский дом Ушаковых стал центром притяжения для всей приезжей профессуры и литераторов, гостивших на дачах. Она лично обустраивала летний курзал, заказывала из Риги и Санкт-Петербурга новейшие литературные журналы и устраивала благотворительные лотереи в пользу местной школы для крестьянских детей. В гостиной усадьбы Медум, у распахнутых настежь окон, за которыми шумел липовый парк, Мария Владимировна часами сидела за немецким роялем Беккера. Под её тонкими, длинными пальцами оживали ноктюрны Шопена, умиротворяя даже суровый нрав генерала, который в такие минуты тихо опускался в кожаное кресло у камина и закрывал глаза.
Для маленького Миши мать была безусловным прибежищем. Когда мальчишеские игры заканчивались ссадинами или детскими обидами, он бежал не к строгому отцу, а к ней. Мария Владимировна никогда не ругала его за испачканную косоворотку. Она мягко прижимала сына к себе, гладила по загорелой макушке своими пахнущими лавандой руками и тихо говорила слова, ставшие для него главным жизненным компасом:
Детство Миши закончилось внезапно, уступив место строгой дисциплине Царскосельской гимназии. Мальчик рос, но каждую свободную неделю стремился назад, в Латгалию. Он знал здесь каждое дерево, каждую охотничью тропу в лесах вокруг Свенте, каждый скрытый брод через коварные прибрежные болота. Отец учил его: