Ярослав Кичало – Пепел Медуми (страница 3)
В 1912 году Михаил поступил в Императорский университет. Жизнь казалась ясной и предсказуемой: лекции, балы, блестящее будущее. Но август 1914-го перечеркнул всё. Грянула война. Поначалу она казалась далёкой, грохочущей где-то в Восточной Пруссии и Галиции, но вскоре затяжной позиционный характер бойни потребовал от империи новой крови. Армия стремительно теряла кадровых офицеров. Студентов-«цензовиков» начали призывать на ускоренные курсы.
Осенью 1915 года Михаил Ушаков, оставив университетскую скамью, шагнул за ворота 1-й Петергофской школы прапорщиков.
Это были девять месяцев выжженной дотла юности. Романтика войны испарилась в первые же дни среди казарменной сырости, бесконечной шагистики и криков фельдфебелей. Их учили наспех, по сокращённой программе. Вчерашних студентов, поэтов и юристов набивали военными знаниями, как патронные цинки: устройство трёхлинейной винтовки Мосина, топография, тактика окопного боя, насаживание штыка. Михаил засыпал с гудящими от усталости ногами, а перед глазами стояли чертежи укреплений и схемы пулемётных гнёзд. Их готовили быть «живым мясом» — младшими офицерами, чья продолжительность жизни на передовой в те месяцы составляла в среднем две недели.
30 сентября 1916 года на плацу школы зачитали приказ. На плечи Михаила легли узкие суконные погоны прапорщика. Из зеркала на него смотрел совсем другой человек — с осунувшимся лицом и непривычно жёстким взглядом.
В штабе Двинского оборонительного района, расположенного в Витебске, куда новоиспеченный прапорщик прибыл за предписанием, за столом сидел прокуренный, смертельно уставший полковник. Он долго изучал личное дело Ушакова, переводя взгляд с карты фронта на молодого офицера.
— Ушаков... — прохрипел полковник, кашляя от махорочного дыма. — Михаил Михайлович? Из дворян? Постойте-ка. Так имение Медум Курляндской губернии — это ваших родителей гнездо?
— Так точно, господин полковник, — вытянулся Михаил. — Родовое имение отца. Я вырос в тех местах.
Полковник горько усмехнулся, и эта усмешка Михаилу не понравилась. Она была похожа на оскал черепа.
— Ну что ж, прапорщик. Считайте, что вам крупно повезло. Или наоборот — как посмотреть. Там сейчас немцы окопались так, что зубами не выковырять. Бетоном заливают каждую сопку. Нам дозарезу нужны люди, которые знают ту местность не по картам, а ногами. Карты-то наши, прапорщик, врут безбожно, а латгальские болота ошибок не прощают. Отправляетесь в распоряжение командира полка, держащего оборону у Медумского озера. Поедете защищать отчий дом.
Полковник размашисто подписал предписание и протянул его Ушакову.
— Ступайте. И да поможет вам Бог. Половина вашего выпуска уже лежит под Иллукстом.
Если Михаил был любимцем матери, мечтателем и студентом, в чьих ушах до начала войны звучали лишь отголоски медумских романсов, то его старший брат Николай унаследовал отцовскую кремнёвую породу целиком. Николай не искал университетских вольностей. Его путь был предопределен с детства, когда генерал-лейтенант Ушаков впервые привёз сыновей в Медуми и заставил их держать равнение перед строем гостей. Николай выбрал профессиональную военную стезю. Александровский лицей, а затем престижнейший Пажеский корпус в Санкт-Петербурге вылепили из него безупречного кадрового офицера.
К 1916 году Николай Михайлович Ушаков уже носил погоны поручика лейб-гвардии Конного полка — элиты из элит Российской императорской армии.
Братья были полной противоположностью друг друга, но Медуми оставалось их общим раем. Николай, приезжая в имение в отпуск, привозил с собой гвардейский блеск, запах столичного помажа и звенящие кавалерийские шпоры. Михаил помнил, как брат, лихо управляя парой вороных, мчал по ландшафтным аллеям парка Лацкого, поднимая вихри золотых осенних листьев. Николай смеялся над «гражданской» мягкостью Михаила, в шутку обещая «выбить из него университетскую дурь» на первом же совместном полевом выходе.
Глава 2 Последний закат в Латгалии
В июле 1914 года Медумское озеро казалось отлитым из тяжёлого, жидкого серебра. Солнце медленно опускалось за холмы Свенте, окрашивая верхушки столетних сосен Медумского парка в багровые, тревожные тона. С усадебной веранды долетал едва слышный стук фарфоровых чашек — мать разливала вечерний чай, о чём-то тихо переговариваясь с генералом.
Братья Ушаковы стояли на самом краю деревянного причала, у самой кромки воды. На Михаиле была простая университетская тужурка, расстегнутая у ворота, а в руках он держал старенький том стихов Блока. Николай, напротив, даже здесь, на отдыхе, оставался воплощением столичного гвардейского шика. На нём были безупречные белые летние шаровары, лёгкий китель лейб-гвардии Конного полка, а на сапогах тускло, но грозно поблёскивали кавалерийские шпоры.
Николай медленно раскурил дорогую сигару, выпустив в неподвижный латгальской воздух струю ароматного синеватого дыма.
— Посмотри на эту воду, Мишель, — негромко произнёс Николай, кивнув в сторону зеркальной глади озера. — Тишина-то какая... А в Петербурге только и разговоров, что о Сербии, мобилизации и австрийском ультиматуме. Государь вчера принимал французского президента. В воздухе, братец мой, пахнет большой грозой.
Михаил улыбнулся, не отрывая взгляда от страниц книги.
— Вы, военные, вечно бредите грозами, Коля. Стоит в Европе кому-то чихнуть, как в вашем Конногвардейском полку уже седлают лошадей. Полно тебе. Посмотри, какая благодать. Лацкий сотворил чудо — этот парк просто создан для покоя, а не для твоих кавалерийских манёвров. На следующей неделе приедут дачники из Сената, матушка хочет устроить музыкальный вечер...
Николай резко обернулся к брату. Его жёсткое, красивое лицо гвардейского офицера, обычно подтянутое и ироничное, сейчас было непривычно серьёзным.
— Музыкальный вечер? — Николай горько усмехнулся. — Эх, Миша, Миша... Университетские стены совсем тебя ослепили. Ты со своими поэтами проглядишь, как мир рухнет. Какая Бельгия? Какая Франция? Очнись! Германец спит и видит, как прибрать к рукам Прибалтийский край. Если начнётся — эти холмы и эти озера станут первыми на пути кайзеровских корпусов. Наша «латгальская Швейцария» окажется прямо под гусеницами их тяжёлых пушек.
Михаил наконец закрыл книгу и поднял глаза на брата. В его взгляде ещё читалась мягкость человека, не знавшего зла, но слова Николая заставили его поежиться от внезапного холода.
— Ты правда думаешь, что война дойдёт до Медуми? — тихо спросил Михаил, оглядывая ухоженные аллеи, белые колонны отцовского дома и канадские ели . — До нашего дома? Это же безумие, Коля. Зачем им этот глухой угол?
— Затем, что этот угол — ключ к Двинску и дороге на Петроград! — Николай сделал глубокую затяжку и швырнул окурок сигары далеко в озеро. Окурок с коротким шипением погас в воде. — Отец не дурак, он понимает. Вчера за ужином он долго разглядывал карты укрепрайона. Его старая рана к дождю ноет, а он сидит над топографией. Нам придётся драться, Мишель. И драться не на жизнь, а на смерть. Мне — в гвардейском авангарде, а тебе... тебе, боюсь, придётся сменить твои лекции на пехотный устав.
— Я пойду, если потребуется, — твёрдо ответил Михаил, выпрямляя спину. — Но я буду защищать именно это место. Эту воду, матушкин самовар, отцовские труды.
Николай подошёл ближе и крепко, по-медвежьи, обнял младшего брата за плечи. Шпоры на его сапогах издали короткий, чистый звон.
— хорошо сказано, брат, — уже мягче сказал Николай, взъерошив волосы Михаила. — Только пехота — это грязь и кровь, там стихами не отвоюешься. Ладно, пойдём к дому. Матушка, чай, заждалась. Давай наслаждаться этой тишиной, пока она у нас есть. Кто знает, сколько нам осталось пить чай на этой веранде.
Братья развернулись и не спеша пошли по гравийной дорожке парка к ярко освещённым окнам генеральского дома. Они шли плечом к плечу, два сына одной империи, объединённые любовью к своему маленькому латгальскому раю.
Они ещё не знали, что видят этот закат над Медумским озером вместе в последний раз. Через месяц грянет август 1914 года.
Война развела их по разным фронтам. Пока Михаил гнил в окопах 5-й армии, буквально вгрызаясь в руины их собственного уничтоженного дома у Медумского озера, Николай в составе своего гвардейского полка рубился на Юго-Западном направлении. Он не знал позиционной тоски пехоты. Его война была стремительной, яростной, пахнущей конским потом, пороховым дымом кавалерийских атак и блеском обнажённых шашек. Кадровый гвардеец, Николай презирал смерть также, как их отец. Он получил два ранения, три боевых ордена, но оставался в строю, свято веря, что гвардия спасёт рушащийся трон.
Катастрофа 1917 года, вызвавшая у Михаила ледяную решимость удержать хотя бы свой клочок медумской земли, для Николая стала личной гибелью. Развал армии, братания пехоты с немцами и отречение Императора разорвали его мир на куски. Когда солдаты лейб-гвардии начали срывать погоны с офицеров, Николай не стал митинговать, как его младший брат. Он просто выхватил шашку и пристрелил двух зачинщиков бунта прямо на плацу полка.
Для него, кавалериста Империи, не существовало компромиссов. Когда фронт окончательно рухнул, Николай Ушаков не вернулся к матери в Витебск. Он ушёл на юг, туда, где зарождалось Белое движение. Его офицерская присяга была одна — единой и неделимой России.