Ярослав Кичало – Пепел Медуми (страница 4)
В Вооруженных силах Юга России под знаменами генерала Деникина поручик Николай Ушаков воевал так, словно искал собственную пулю. В жестоких конных сцепках с красной кавалерией Будённого он не брал пленных и не просил пощады. Он защищал не просто строй, а ту самую уничтоженную веранду в Медуми, чаепития матери, седую бороду отца и право быть дворянином на своей земле.
Финал его военной одиссеи был трагичен и предсказуем. Весной 1920 года Белая армия покатилась к морю. 25 марта 1920 года посреди паники, криков и хаоса Новороссийской катастрофы, когда тысячи офицеров бросались в ледяную воду, пытаясь зацепиться за борта уходящих судов, Николай сумел подняться на борт парохода «Бюргермейстер Шредер».
Эвакуация везла осколки уничтоженной русской гвардии на чужбину. Пароход доставил Николая на греческий остров Лемнос — бесплодный, продуваемый всеми ветрами клочок земли в Эгейском море, ставший гигантским лагерем для беженцев из Крыма и Новороссийска.
Там, в палатках среди камней и грязи, вчерашние блестящие гвардейцы гибли сотнями от голода, сыпного тифа и безнадёжности. Николай Михайлович Ушаков, перенёсший газовые атаки, кавалерийские рубки и потерю родины, сгорел от тифозной лихорадки за считанные дни. Он скончался 13 октября 1920 года. Его похоронили в безымянной могиле на каменистом кладбище мыса Пунда на Лемносе, под серым чужим небом, где шум Эгейского моря навсегда заглушил для него далёкий, родной плеск Медумского озера.
Глава 3 Осколки разбитого рая
Новость о том, что родовое гнездо Ушаковых в Медуми больше не существует, застигла генерал-лейтенанта Михаила Александровича в тыловом Витебске. В тот день, поздней осенью 1915 года, старый служака сидел в кабинете временной квартиры, наводнённой запахом чужого жилья и дешёвой казенной олифы. Когда ординарец протянул ему запечатанный пакет из штаба Двинского оборонительного района, генерал даже не потянулся за очками. Он знал, что там написано. Строгие, каллиграфические буквы рапорта полкового адъютанта сообщали сухо:
Михаил Александрович не проронил ни слова. Он медленно опустил лист на стол, подошёл к окну и долго смотрел на серые витебские крыши, за занавесом проливного дождя. Мужчина, который строил этот рай своими руками, выкупая каждую десятину у барона фон Этингена, заливая бетоном фундаменты климатической станции и выписывая из столицы ландшафтных архитекторов, постарел за одну секунду. На его широких генеральских плечах словно осела вся тяжесть рушащейся империи.
Его сердце, и без того изношенное десятилетиями безупречной армейской службы, не выдержало этого известия. Настоящий русский генерал, он мог пережить гибель полков под своим командованием, но уничтожение отчего дома, который он сотворил для сына и жены, убило его физически. Через две недели после получения рапорта Михаила Александровича разбил тяжёлый апоплексический удар. Он умирал тяжело, в бреду, постоянно требуя подать ему лошадь, чтобы «ехать в Медум, пока немцы не попортили канадские ели в парке». Он скончался, так и не придя в сознание, оставив супругу одну посреди хаоса прифронтового тыла.
Мать Михаила, тихая и утончённая женщина, которая когда-то была душой медумских музыкальных вечеров, осталась в Витебске совершенно одна. Горе от потери мужа и разрушения дома сломало её хрупкий мир, но в её груди все ещё теплилась последняя, отчаянная надежда — её Миша, её младший сын, в этот самый момент маршировал на плацу 1-й Петергофской школы прапорщиков.
Она не уехала в глубокий тыл, в сытый и далёкий Петроград. Вопреки уговорам родственников, вдова генерала осталась в Витебске, поближе к Двинскому оборонительному району. Каждое утро эта бледная женщина в строгом чёрном траурном платье прижимала к груди потемневший от времени серебряный самовар — единственную вещь, которую они успели вывезти из Медуми до прихода фронта. Она садилась на вокзале среди сотен плачущих беженцев, раненых и пахнущих махоркой солдат маршевых рот, всматриваясь в лица каждого молодого офицера. Она ждала своего сына, понимая, что его эшелон обязательно пойдёт через эти пути на передовую.
Когда в октябре 1916 года Михаил, уже в погонах прапорщика, прибыл в Витебск за предписанием, их встреча на вокзальной платформе длилась всего пятнадцать минут. Она обняла его — холодного, осунувшегося, пропахшего казарменной сыростью. Её тонкие, покрытые мелкими морщинками пальцы судорожно гладили суконные погоны на его плечах.
— Миша... сынок, — тихо, одними губами шептала она, пряча лицо на его груди, чтобы сын не видел её слёз. — Отец... отец перед смертью всё просил передать тебе... Береги себя, Мишенька. Дома больше нет. Ничего не осталось, сынок. Только ты и твой брат Николай у меня остались.
Михаил бережно держал мать за плечи. Он помнил её другой — в белом платье, со смеющимися глазами, разливающей чай на веранде под сенью медумских лип. Теперь перед ним стояла тень той женщины. Старуха с выплаканными, серыми глазами, затерянная посреди гигантской, бездушной военной мясорубки.
— Я знаю, мама. Я всё знаю, — глухо отвечал Михаил, целуя её сухие волосы. — Меня отправляют туда. В Медуми. Штаб корпуса требует людей, знающих местность. Я еду защищать то, что осталось от нашего парка.
Женщина вздрогнула и отстранилась, с ужасом вглядываясь в его жёсткое, непривычно взрослое лицо:
— В Медуми?.. Господи... прямо туда, в этот ад? Миша, там же земля горит! Там каждую ночь газы... раненых тысячами везут! Не ходи, сынок, проси перевод...
— Не могу, мама. Офицерская честь не позволяет, — Михаил бережно, но твёрдо убрал её руки со своих плеч. — Отец бы не просил перевода. Я должен ехать.
Раздался протяжный, глухой гудок военного эшелона. Паровоз выбросил в низкое небо клубы чёрного, маслянистого дыма. Солдатские сапоги загрохотали по доскам платформы. Михаил в последний раз прижал к себе мать, развернулся и зашагал к своему вагону.
Она осталась стоять на перроне Витебского вокзала — маленькая чёрная фигура посреди серой шинельной массы. В её руках была зажата иконка Спасителя, которой она крестила уходящий на северо-запад поезд. Больше Михаил никогда не видел своей матери. Она умерла от истощения и тифа в голодном, революционном Витебске в начале 1918 года, так и не узнав, что её сын выжил в медумском позиционном аду, взял в плен немецкого генерала и стал поручиком. Два главных ангела-хранителя медумского рая — генерал и его муза — ушли в небытие, оставив Михаила один на один с пеплом его уничтоженного детства.
Эшелон, тяжело отдуваясь паром и содрогаясь на стыках рельсов, повёз прапорщика Михаила Ушакова на запад. Туда, где среди выжженных лесов его детства уже два года хрипела, задыхалась в газовых атаках и гнила заживо в земляных щелях русская армия.
Глава 4 эшелон на фронт
Тыловой Витебск остался позади, растворившись в сером осеннем мареве, пропитанном запахом карболки от госпитальных эшелонов и дешёвой махорки. Военный поезд, переполненный маршевыми ротами, хрипел и содрогался, пробиваясь на северо-запад, к Двинску. Михаил сидел в углу тесного офицерского вагона. Напротив него дремал пехотный капитан с пустым рукавом шинели, приколотым булавкой к груди, а рядом двое юнкеров нервно курили, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в пальцах.
Чем ближе поезд подходил к прифронтовой полосе, тем явственнее менялся мир за окном. Пропали ухоженные деревеньки. На станциях больше не торговали бабы варёной картошкой и парным молоком. Вместо них вдоль путей тянулись бесконечные штабеля ящиков со снарядами, разбитые платформы и толпы беженцев с безумными, выплаканными глазами. А потом он услышал
Сначала это был тяжёлый, едва уловимый гул, похожий на отдаленные раскаты громыхающей грозы. Но грозы в октябре не бывало. Этот звук шёл из самой утробы земли. Это работал Двинский укрепрайон — сотни тяжёлых орудий с обеих сторон непрерывно перемалывали в щебень и крошево гранитные форты, линии окопов, вековые леса и человеческие тела. Стоявший на сотни вёрст вокруг гул означал одно: там, впереди, гигантская железная мясорубка секунда за секундой перетирает в пыль жизни тысяч людей.
Эшелон не доехал до самого вокзала Двинска — пути впереди были разворочены утренним налётом германских аэропланов. Солдаты и офицеры высыпали из вагонов прямо на насыпь под проливной, ледяной латгальский дождь.
Двинск, который Михаил помнил оживлённым, красивым торговым городом, встретил его мертвенной чернотой. Могучая Динабургская крепость возвышалась над серой Даугавой, словно раненый каменный зверь. Стены были иссечены осколками, стекла в казармах выбиты и заколочены досками. По улицам, утопая по колено в грязной жиже, двигались колонны. Лица солдат, шедших с передовой, вызывали у Михаила оторопь: серые, словно вылепленные из сырой глины, с остановившимися, невидящими взглядами. Это были лица людей, которые уже побывали на том свете и заглянули в лицо черту.
До позиций у Медумского озера прапорщик Ушаков добирался на попутной артиллерийской фуре. Грязь была такой густой, что лошади хрипели и падали от изнеможения, а колеса приходилось выталкивать плечами.