Ярослав Бриславский – Миссия «Спасение». Авангард (страница 6)
– Громов – хороший мужик, – кивнул Торн, не отрицая очевидного. – Храбрый. Но он сентиментален. Он будет спасать людей. Каждого члена экипажа. А мы должны спасти Миссию, разницу улавливаете – корабль дороже людей. Информация, которую он несет, дороже наших жизней.
Все трое медленно кивнули. Они поняли.
– Отлично. Перерыв десять минут. Потом отработка сценария "Отказ гравитации при абордаже". Танк, ты идешь первым. И если ты снова пропустишь боковой шлюз, я заставлю тебя чистить туалеты в казарме зубной щеткой. И это будет твоя щетка.
Бойцы начали расходиться к стойкам с водой и боеприпасами. Торн остался стоять посреди пустого полигона. Он сунул руку в карман разгрузки и достал старую, потертую фотографию в ламинате. На ней не было семьи, детей или улыбающейся жены. На ней было пепелище – дымящиеся руины блокпоста в Андах, всё, что осталось от его взвода во время последнего конфликта.
Он смотрел на снимок и знал, что космос сделает с людьми то же самое. Он не верил в новые миры, райские сады и братство народов. Он верил только в жесткую дисциплину, четкие приказы и калибр 7.62. И он собирался вернуть этот чертов корабль на Землю, даже если для этого придется собственноручно перестрелять половину тех, кто сейчас с восторгом пакует чемоданы с оборудованием.
Глава 2. Знакомство
Карантинный комплекс "Аполлон-4" (по названию кратера Луны) находился на обратной стороне Луны, зарытый глубоко в базальтовую породу кратера, куда никогда не заглядывало голубое, дарящее ложную надежду сияние Земли. Это было, пожалуй, самое тихое место во всей Солнечной системе – и уж точно самое одинокое. Здесь, под двадцатью метрами лунного реголита, не было ни радиопомех от земных мегаполисов, ни светового шума, ни вибрации поездов на магнитной подушке. Только бесконечный, давящий вакуум за толстыми стенами, который ощущался кожей, как взгляд в спину.
Девятнадцать человек, отобранных из миллиардов, провели здесь последние две недели. Это было похоже на высокотехнологичное чистилище перед вратами либо в Рай, либо в Ад. Бесконечные медицинские тесты, когда дроиды сканировали каждый миллиметр тела; химическая стерилизация, убивающая даже самые стойкие земные бактерии; унизительные психологические сессии с ИИ-терапевтами. Им кололи коктейли из наноботов для усиления иммунитета, от которых потом ломило кости и поднималась температура. Их готовили не как космонавтов, а как биологическое оружие – чистое, стерильное, смертоносное.
Но сейчас, за двенадцать часов до расчетного времени старта, протокол сменился. Им дали "вольное время". Последний глоток условной свободы перед тем, как они добровольно запрут себя в металлической консервной банке на годы.
Общий зал был расположен не под слоем лунного грунта, а на поверхности комплекса. "Кубрик", как его уже окрестили с легкой руки Оливера, напоминал лобби безумно дорогого, но стерильного орбитального отеля. Мягкие модульные кресла, принимающие форму тела, успокаивающее янтарное освещение, имитирующее закат, и даже попытка создать уют – растения. Роман Ремизов, едва войдя, сразу профессиональным взглядом определил, что фикус в углу – пластиковый, а бархатистый мох на стене – синтетический полимер, хотя и пах он убедительно влажной лесной землей. Этот запах был самой большой ложью в комнате.
Главной, доминирующей деталью интерьера было панорамное окно во всю стену, сделанное из сверхпрочного прозрачного алюминия. За ним расстилалась не привычная панорама города и не земной пейзаж. За ним была Бездна. Звезды здесь, лишенные атмосферного фильтра, не мерцали. Они горели холодными, немигающими точками, пронзая черноту с пугающей, хирургической ясностью. Смотреть на них долго было физически больно.
Роман Ремизов сидел в углу, в тени искусственного фикуса, с планшетом в руках. Он делал вид, что увлеченно читает техническую спецификацию скафандров высшей защиты, но на самом деле он не прочел ни строчки. Он наблюдал. Ему, как биологу, изучающему популяции, было интересно смотреть, как девятнадцать совершенно чужих, вырванных из привычной среды организмов пытаются стать единой экосистемой перед лицом общей угрозы.
В центре зала, сдвинув три низких столика, царил шум. Это Николай Волков, огромный механик, напоминающий медведя-шатуна, которого по ошибке одели в тесный летный комбинезон, о чем-то яростно, с пеной у рта спорил с Акселем "Танком" Йоргенсеном.
– …я тебе говорю, братан, ты не понимаешь сути! – гремел бас Волкова, разлетаясь по всему залу и заглушая гул климат-контроля. – Настоящая водка – это не химия. Она должна пахнуть хлебом, морозом и тоской! А то, что сейчас синтезируют в московских биореакторах из опилок – это жидкость для протирки контактов! Её пить – себя не уважать, это оскорбление организма!
– В Скандинавии мы пьем аквавит, – лениво парировал Танк, развалившись в кресле так, что оно жалобно скрипело под весом его как будто бронированного тела. – Он пахнет тмином, укропом и смертью. После третьей стопки ты перестаешь чувствовать холод, а после пятой начинаешь видеть валькирий, которые зовут тебя в Вальхаллу.
Они рассмеялись, и этот смех был громким, грубым, но удивительно искренним. Лед отчуждения треснул. Алкоголь на станции был строжайше запрещен под угрозой трибунала, но все пили "лунный чай" – крепчайший травяной настой с мятой, лимонником и какими-то стимуляторами, который заваривал французский повар Жан-Пьер Дюбуа. Сам повар, круглый, уютный, с пышными усами, сейчас вальсировал между креслами с подносом, словно официант в парижском кафе, предлагая всем свежеиспеченные круассаны. Откуда он взял тесто и живые дрожжи в зоне строгого карантина – оставалось величайшей загадкой, которую никто, даже служба безопасности, не хотел разгадывать, чтобы не лишиться выпечки.
В стороне, у самого обзорного окна, словно отделенная невидимым барьером, стояла группа "интеллектуалов", или, как их мысленно назвал Роман, "Мозговой Трест". Главный инженер, Элизабет Штейн, курила свою неизменную электронную трубку, модифицированную вручную. Система вентиляции над ней протестующе гудела, пытаясь отфильтровать густой, ароматизированный пар, но Штейн это совершенно не волновало. Она что-то яростно объясняла молодому индийцу в очках – штурману Радживу Пателю. Патель слушал, открыв рот, и кивал так часто и подобострастно, что казалось, у него сейчас отвалится голова.
– …и запомни, математика – это хорошо, это красиво, но темная материя плевать хотела на твои интегралы и красивые графики, – наставительно говорила Штейн, тыча мундштуком трубки в толстое стекло, за которым в метре от них висела абсолютная смерть. – Если ты промахнешься с расчетом вектора на ноль целых одну десятую, мы выйдем не у Тау Кита, а где-нибудь на отшибе Вселенной. Или, что еще хуже, материализуемся внутри короны звезды. Ты понимаешь, что такое мгновенная ионизация? Мы даже испугаться не успеем, просто станем плазмой.
– Я… я перепроверил формулы трижды, фрау Штейн! – заикаясь от волнения, ответил Раджив, нервно поправляя очки на переносице. – Модель устойчива. Погрешность в пределах допустимого…
– Погрешность есть всегда, – жестко отрезала она, выпустив идеальное, плотное кольцо дыма, которое поплыло к потолку. – Твоя задача – сделать так, чтобы эта погрешность нас не убила.
Внезапно пневматическая дверь шлюза с мелодичным шипением открылась, нарушая герметичный уют. В зал вошел Оливер Бэнкс. Журналист выглядел безупречно даже в стандартном сером комбинезоне миссии, который на остальных висел мешком: волосы идеально уложены, воротничок дерзко поднят. За ним, жужжа, как назойливая механическая муха, летел его персональный дрон-камера с горящим красным огоньком записи.
– Добрый вечер, дамы и господа! Будущие герои галактики, спасители человечества! – громко объявил он, раскинув руки, словно приветствуя стадион. – Управление попросило меня записать "Последние слова". Ну, или "Напутствие", если вы суеверны и все-таки планируете вернуться домой. Кто первый хочет войти в историю?
Комната мгновенно затихла. Волков перестал смеяться, его лицо потемнело. Он медленно поставил чашку с чаем на стол. Танк сел ровнее, напрягая мышцы. Штейн отвернулась к окну, выдыхая дым. Никто не хотел думать о том, что это могут быть действительно последние слова. Слово "смерть", которое они старательно игнорировали, теперь висело в воздухе, непроизнесенное, но ощутимое, как статический заряд.
– Я начну, – раздался спокойный, тяжелый голос, идущий из глубины зала.
Из тени, где он до этого молча изучал голографическую карту полета, вышел капитан Алексей Громов. Он двигался тяжело, но уверенно. Он подошел к камере вплотную, не обращая внимания на Оливера, и посмотрел прямо в объектив. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, в свете прожекторов дрона казалось высеченным из камня, но в глазах читалась странная, почти отеческая теплота.
– Меня зовут Алексей Громов, и я капитан корабля "Авангард". – Он сделал паузу, подбирая слова, взвешивая каждое. – Многие там, на Земле, думают, что мы бежим. Что мы дезертиры, бросающие тонущий корабль. Это не так. Мы улетаем не потому, что ненавидим наш дом. Мы улетаем, потому что любим его слишком сильно, чтобы смотреть, как он умирает. Мы идем в темноту, в холод, в неизвестность, чтобы найти свет и принести его обратно. Для тех, кто остался. Для наших детей. Ждите нас – мы вернемся, обязательно.