Ярослав Бриславский – Миссия «Спасение». Авангард (страница 3)
Когда Роман вышел из бункера на поверхность, город уже накрыли сумерки. Смог стал фиолетовым, скрывая контуры зданий. Люди спешили домой, прячась от кислотного дождя. Роман поднял голову и посмотрел в тусклую, непроглядную высь, пытаясь представить звезды, которых не было видно. Где-то там его ждала либо смерть, либо новый Эдем. И впервые за много лет он почувствовал, что дышит полной грудью.
Лондон не спал, потому что в Лондоне больше не было ночи. Была лишь бесконечная серая муть за окном и искусственные циркадные ритмы внутри помещений.
Оливер Бэнкс жил в "Шпиле" – элитном жилом комплексе в зоне Кенсингтон. Его апартаменты на 110-м этаже считались вершиной роскоши 2137 года: здесь было восемьдесят квадратных метров "живого" пространства. Настоящего.
Стены квартиры были покрыты умными панелями, имитирующими фактуру старинного дуба. Это была иллюзия, тактильная голограмма, но она стоила целое состояние. Пол подогревался, а воздух, прошедший тройную фильтрацию, пах не озоном и гарью, как на улице, а сандалом и морской солью – ароматический картридж "Мальдивы", который Оливер менял раз в неделю, отдавая за него месячную норму энергокредитов.
Оливер сидел в своем рабочем коконе – эргономичном кресле, которое подстраивалось под каждое движение тела, массируя затекшие мышцы. Вокруг его головы парил нимб из голографических экранов. Он работал.
– Удалить, – буркнул он, смахивая пальцем новостной сюжет о протестах в Водном Секторе. – Слишком депрессивно. Архитектор не пропустит в эфир.
– Заменить на сюжет о новых синтезаторах белка? – предложил домашний ИИ, говоривший с безупречным оксфордским акцентом.
– Да. Добавь фильтр "теплого света" и наложи музыку… что-нибудь из классики, но в современной обработке. Пусть люди думают, что поедание пасты из кузнечиков – это изысканно.
Оливер устало потер виски. Ему было тридцать четыре, и он был голосом "Глобальной Сети". Его лицо знали миллиарды. Он умел делать страшные новости приемлемыми, а скучные – захватывающими. Он продавал надежду в мире, где её не осталось.
Он встал и подошел к "окну". Это была сплошная стена-экран, транслирующая вид на Темзу. Река внизу была закована в бетонные берега и перекрыта дамбами очистных сооружений. Вода в ней была черной и густой, как нефть. Но экран Оливера показывал отредактированную версию: голубую воду, белые катера, зеленые парки. Ложь. Красивая, дорогая ложь, за которую он платил подписку.
– Оливер, время приема пищи, – напомнил ИИ.
Из ниши в стене выехал поднос. На нем лежал идеальный куб розового вещества (лососевый протеин) и капсула с витаминами. Рядом стоял бокал с водой – прозрачной, но мертвой на вкус.
Оливер взял бокал, глядя на свое отражение в темном стекле стены. Стильная стрижка, дорогой домашний костюм из натурального хлопка (безумная редкость), ухоженное лицо. Он жил лучше, чем 99% населения планеты. Но он чувствовал себя узником в золотой клетке. Его квартира была герметичным гробом с удобствами. Он не выходил на улицу уже три недели – всё доставляли дроны, все встречи проходили онлайн.
Внезапно музыка в комнате оборвалась. Освещение сменилось с уютного янтарного на тревожный холодный белый.
– В чем дело? – Оливер напрягся. Сбои в "Шпиле" были невозможны.
– Входящее соединение по защищенному каналу, – голос ИИ потерял свою чопорность и стал механическим. – Протокол "Цербер". Блокировка всех остальных потоков данных.
На главной стене, перекрыв фальшивый вид на Темзу, возник логотип, который Оливер видел только в закрытых правительственных брифингах. Стилизованный земной шар в прицеле. Управление Стратегического Планирования.
– Мистер Бэнкс, – раздался голос. Не компьютерный. Живой, властный, с едва заметным славянским акцентом.
– Кто говорит? – Оливер инстинктивно выпрямился, включив "режим журналиста".
– Виктор Орлов. Директор проекта "Спасение".
Орлов. Мифическая фигура. Человек, который дергал за ниточки мировой политики из тени.
– Чем обязан чести, директор? Я не брал интервью у призраков уже… никогда.
– Мы следим за вашей работой, Оливер. Ваши репортажи о кризисе в Патагонии… вы умудрились показать трагедию так, что люди не вышли на улицы с вилами, а начали волонтерскую программу. У вас есть дар. Вы умеете управлять правдой.
– Я называю это журналистикой, – сухо ответил Оливер. – Но вы позвонили не для того, чтобы хвалить мой слог.
На экране появилось изображение. Не график, не схема. Фотография. На ней была девушка, стоящая на фоне рыжего заката. Настоящего солнца, огромного и яркого. Ветер трепал её волосы. Она улыбалась.
– Что это? – спросил Оливер. – Рендер?
– Это реальность. Только не здесь. Тау Кита. Планета в двенадцати световых годах отсюда. Мы отправляем туда экспедицию.
– Экспедицию? – Оливер рассмеялся, нервно и отрывисто. – Директор, при всем уважении, наши корабли будут лететь туда сотню лет, мои пра-пра-правнуки не доживут.
– У нас есть корабль, который долетит быстрее, – перебил Орлов. – Намного быстрее. Но это не туристический круиз. Это прыжок в бездну.
Стена снова изменилась. Теперь Оливер видел досье. Свое собственное досье.
"Оливер Бэнкс. Коэффициент адаптивности: Высокий. Психотип: Искатель. Социальные связи: Поверхностные. Семья: Нет".
– Вы одиноки, мистер Бэнкс, – голос Орлова звучал безжалостно. – У вас миллионы подписчиков, но ни одного друга, которому вы бы позвонили, если бы умирали. Вы заперты в своей роскошной башне и задыхаетесь от скуки. Я предлагаю вам выход.
– Куда? На самоубийственную миссию к звездам?
– Именно. Нам нужен летописец. Кто-то, кто не является военным или ученым. Кто-то, кто будет глазами человечества. Кто расскажет историю этого путешествия – какой бы она ни была. Даже если это будет история нашей гибели.
Оливер подошел к стене вплотную. Он смотрел на фото далекой планеты. Рыжее солнце. Ветер. Свобода.
Его квартира, с её фальшивым дубом и ароматом "Мальдив", вдруг показалась ему невыносимо тесной. Как тюремная камера.
– Почему я? – спросил он тихо. – Есть военные корреспонденты, есть…
– Они солдаты. Они видят цели и угрозы. А вы видите людей. И вы умеете лгать, Оливер. Или, скажем мягче, "сглаживать углы". Если там, в космосе, экипаж начнет сходить с ума, мне нужно, чтобы Земля получила не сухие отчеты о психозе, а историю о героизме. Вы – наш фильтр.
Оливер усмехнулся.
– Вы хотите, чтобы я стал пропагандистом на краю вселенной.
– Я хочу, чтобы вы стали бессмертным, – парировал Орлов. – Гомер написал "Одиссею". Вы напишете "Исход". Или вы можете остаться здесь и продолжать делать сюжеты про синтетическую пасту, пока свет окончательно не погаснет.
Оливер посмотрел на свой недоеденный куб протеина. Потом на идеальный, стерильный порядок своей "золотой клетки".
Внутри него что-то щелкнуло. Страх был, конечно. Но сильнее было другое чувство – отвращение к этому пластиковому комфорту.
– Когда вылет? – спросил он.
– Шаттл заберет вас с крыши "Шпиля" через час. Возьмите только то, что действительно важно. Цифровые копии мы сделаем сами.
Экран погас. Комната снова наполнилась мягким светом и запахом сандала.
Оливер Бэнкс постоял минуту в тишине. Потом подошел к панели управления домом.
– ИИ, – сказал он.
– Да, Оливер?
– Отмени подписку на вид из окна. И на ароматизаторы. Навсегда.
Он пошел в спальню собирать сумку. Он не знал, что брать с собой на другую планету, поэтому взял только старую пленочную камеру своего деда. Единственную вещь в этом доме, которая не умела врать.
Кабинет Виктора Орлова был единственным местом в Управлении, где пахло настоящим табаком. Система вентиляции здесь работала в усиленном режиме, вытягивая сизый дым дорогих сигарил, которые директор курил одну за одной.
За круглым столом из темного полимера сидели четверо: сам Орлов, главный психолог проекта доктор Шварц (сухая женщина с ледяным взглядом), представитель Совета Безопасности генерал Чжан (в идеальной форме, не имевшей ни единой складки) и Алексей Громов, капитан нового корабля-разведчика «Авангард».
Громов чувствовал себя неуютно в гражданском костюме, который сшил ему корабельный портной перед вызовом на Землю. Он привык к комбинезону или парадной форме ВКС. Но здесь, в логове бюрократов, он был не просто пилотом. Он был покупателем, выбирающим себе семью, с которой ему возможно предстояло умереть.
Перед ним в воздухе висели полупрозрачные голограммы личных дел. Десятки лиц, графиков, психопрофилей. Но Громов почти не смотрел на них. У него на коленях лежал толстый блокнот в потертой кожаной обложке. Страницы были исписаны его мелким, бисерным почерком. Он доверял бумаге. Голограмму можно взломать, подделать, стереть. Бумага помнит нажим ручки, помнит сомнения.
– По кандидатуре пилота-навигатора возражений нет? – голос Орлова разрезал тишину. – Лейтенант Казимир. Лучшие показатели на симуляторе прыжка. Реакция 0.04 секунды.
Громов перевернул страницу блокнота.
– Нет, – буркнул он. – Казимир не летит.
– Алексей Петрович, – вздохнула доктор Шварц. – У него идеальный профиль. Устойчив к стрессу, лоялен…
– Он игрок, – Громов поднял тяжелый взгляд на психолога. – Я смотрел записи его симуляций. Он рискует там, где не надо. Он пытается обыграть компьютер. На "Авангарде" нам не нужен азарт. Нам нужен расчет. Я беру Пателя.