Ярослав Астахов – Крушение Лабиринта (страница 3)

Не ВЕЧЕН ли это путь? И не он ли, один лишь он был всегда, а прочее – сны в пути?

Но занимается вдали свет. Он слаб, и однако он спокойный и белый, и… он, кажется, постепенно усиливается.

Наверное, это цель.

Багряное мерцание растворяется и смолкает пред стрельчатым высоким проемом – перед сияньем утра.

Они проходят под аркой.

Такого великолепия мальчик еще не видел! Просторный солнечный зал… мраморные округлые стены… потолка нет: сужаясь постепенно и равномерно кверху, они образуют пространство конуса, словно витая раковина.

Нигде не видно никаких окон и, несмотря на это, грудь радуется проточному, чистому, утрене прохладному воздуху. И лег на полированные плиты повсюду ровный, сияющий мягко отблеск.

Внимание мальчика привлекает неподвижный предмет, который будто парит посреди всего этого белосолнечного великолепия: массивный, темного металла широкий правильной формы диск. Мальчик, осваиваясь с изменившимся освещением, не сразу и замечает цепь, на которой подвешено это изделие непонятного назначения и никогда им прежде не виданное.

Крученые и двойные причудливого изгиба звенья уходят вверх, теряются в опрокинутой короне лучей на вершине конуса.

У диска вогнутая поверхность, идеально шлифованная. Благодаря таковой он выглядит как огромная, висящая в пустоте линза.

И мальчик в неподвижности замер, не в силах оторваться от неожиданно представшего ему зрелища: собственного своего отражения, слегка уменьшенного и перевернутого… и до неправдоподобности четкого, словно перед глазами у мальчика круглое окно и он видит за ним самого себя, подвешенного головой вниз.

Вдруг некто появляется из-за диска.

Высокий, грозный, завернутый в ниспадающее колышущимися складками до пят белое.

Ага! В таких же точно плащах и были явившиеся из пустоты в Круге, пока не начался танец!

Подходит и становится перед мальчиком.

И серые внимательные глаза изучают, вдумчиво и неспешно, поднявшееся к ним бледное осунувшееся лицо.

– Известно ли тебе, – говорит, наконец, высокий, – что именно полагается осмелившемуся смотреть на Игру богов?

– Смерть, – отвечает мальчик.

И слово, произнесенное им, бесцветно. Так выговаривается непонятный звук чуждого языка. Или – что было сказано бессчетное число раз до этого ранее.

– Хватило ли тебе ночи, чтобы проститься с жизнью?

Ответа нет. Запавшие глаза, вроде бы, устремлены на высокого, но в них осталась лишь пустота. Они смотрят сквозь.

Спросивший отступает назад. И, оказавшись вплотную к диску, выпрастывает руку из-под просторного облачения. В ней толстый металлический стержень, длиною в локоть. Отблескивающий точно так же, как диск.

По-видимому, извлеченье сего жезла служит сигналом. Багровые плащи подхватывают мальчика крепко под руки с двух сторон и влекут вперед. Он даже не обращает лицо в сторону кого-либо из них, будто и не почувствовав.

Его подводят к самому диску. И собственные глаза мальчика, опрокинутые, оказываются перед его глазами.

Высокий медленно и почти торжественно взносит жезл… и ударяет в металл, в край диска.

От этого удара зеркало не смещается, как ни странно, хотя оно и свободно подвешено на цепи. Оно как впаяно в воздух… но перевернутое изображение окружающего вдруг исчезает в нем, пройдя рябью.

Зрачки глаз мальчика, ожидавшего пустоты, взрыва небытия, – суживаются: синева неба, глубокая, исполненная непобедимого солнечного огня разверзлась перед ним вдруг… Игривый утренний бриз гонит под ясной лазурью легкие, пенящиеся волны. Вздымая брызги, вал разбивается о скалу, подобную одинокой башне, вознесшуюся отвесно вверх.

– Что это? Скала Казней? – шепчет невольно мальчик. Робкая краска жизни вновь проявляется на его лице, воскрешенная удивлением. – Как это можно видеть на расстоянии?

А диск показывает уже совсем близко красноватый неприступный утес, высящийся средь волн. И четверо в коротких синих плащах удерживают на небольшой площадке около вершины его связанного человека. Раскаты моря, бьющего в подножие скал, каким-то образом долетают сюда, ослабленные, под своды конического и замкнутого пространства.

Высокий, удовлетворенно кивнув, снова ударяет жезлом о диск.

И это такой же точно удар, как первый, коли судить по взмаху. Однако звука, обычного при столкновении металлических предметов, на сей раз нет. Взамен рождается гул, столь низкий, что воспринимается скорее не слухом, а всеми костями тела, как будто бы идущий из-под земли.

И гул переполняет пространство. И тесно делается в каменном колоколе могучей его волне… фигуры в синем на далекой скале – оглядываются.

И в следующее мгновение палачи берут связанного за голени и за плечи – и сбрасывают с площадки вниз.

Резкий предсмертный крик, несколько приглушенный, вспыхивает под сводами. Размытыми белесыми сполохами восходят в небеса чайки, вспугнутые со скал.

– Кто это?! Кто он… был? – невольно отступая от диска, спрашивает потрясенный мальчик.

И тогда страшный, что облачен в белое, остановив его блуждающие глаза непререкаемым стальным взглядом, произносит ему в ответ:

– Ты.

Глава 3. Рождение

Багряные перестают держать мальчика, они отступили к стенам.

– Вам нужно, чтобы боялись, – произносит он вдруг. – И этот ужас препятствовал даже думать прийти и подсмотреть Игры.

– Нет, – отвечает ему высокий. – Нам нужно, чтобы боялись и – вопреки страху смерти – некоторые все же приходили смотреть. Так мы распознаём своих.

И снова он поднимает жезл.

Теперь движение высокого плавней, медленней.

Перемещение жезла сопровождает какое-то потрескивание, и оно усиливается. И мальчик ощущает всей кожей как бы нарастающий колкий, стоячий ветер.

И в этот миг его палий – мятый, неопределенного цвета – вдруг сам собою начинает шевелится на нем… топорщится вокруг тела странными складками… соскальзывает внезапно с плеч, распадаясь на лоскуты… и постепенно оседает весь у ног мальчика ворохом разваливающихся лохмотьев.

Клочки обугливаются и тлеют, охваченные незримым пламенем. И воздух дрожит над ними.

Лишившийся одежды отскакивает от этого невидимого костра, хотя не ощущает ни боль ожога, ни даже жара.

И медленно кивает высокий:

– Верно. Подальше от пожаров своего прошлого. Подальше от всего, что сгорает.

– Сейчас ты видишь, – повышает он голос, – вот, это выцветает любовь твоя! А это исчезают отец и мать… впрочем – а были ли они еще таковы тебе? Уходят ветхие небеса… и ветхие земли. И выкипает море. И погибают в очищающем жаре твои враги. А также и твои друзья, родичи… Но все они теряют немного, ты мне поверь. Ведь их – никогда и не было.

– Догорает, – безжалостный высокий наводит в упор жезл на мальчика, – и самое твое имя.

Смятение и отчаяние в глазах оставшегося нагим. А только что ведь он готов был принять, без трепета, смерть телесную!

Мольба или проклятье не замедлят сорваться с дрожащих уст?

Но облаченный в белое отошел, и отвернулся чуть в сторону, и даже не смотрит более.

А в следующее мгновение мальчик замечает, как суживаются, внезапно, зрачки высокого. Стремительно, как у зверя. И мальчик невольно прослеживает направление этого излучающего разящую силу, словно меч, взгляда. И с удивлением обнаруживает, что высокий разглядывает… пустую стену.

Но мальчик замечает и то, что эта стена… меняется. На полированном камне медленно проступают, рождаясь из ничего, сероватые тоненькие прожилки. Внедряются в толщу мрамора и растут… и они ветвятся… а камень обретает при этом, кажется, какое-то разрежение. И даже – губчатость и воздушность, может быть… Все новые излучины разделяют на мелкие дольки белую, теряющую стремительно матовый блеск поверхность.

И вот уже будто это совсем и не мрамор вовсе, а это… переплетение виноградных лоз! Мозаика живых гроздьев, листьев… Их белое незаметно и вдруг уступило место зеленому… пронизанному солнечными лучами! И кое-где проступают, вздрагивающими соцветиями, тельца птиц, щебечущих меж ветвей!

Невероятное это преображение развертывается из точки, в которую устремлен взгляд высокого. Там ширится и растет, почти ослепляя глаз, пятно солнечное… Покачиваются веточки лоз, трепещущих на ветру, – и яркая небесная синева врывается между ними!

И вот – золотое зрелое утро плещется в конический зал ароматом трав, мягким светом…

Преображение замирает.

Граница места, где совершилось чудо, выглядит словно арка.

И в следующее мгновение мальчик понимает: перед ним вход, отверстие, края которого покрыты тонкой резьбой, изображающей ветвящуюся лозу с гроздьями. А за проемом арки простирается дол, где властвует, сколько хватает глаз, настоящий, живой и светящийся пьяными соками виноград…

Теперь уже ни следа отчаянья невозможно заметить на лице мальчика. Его глаза выражают лишь бескрайний восторг. И безотчетно срывается с губ его:

– Боги!.. Что это?

– День твоего Рождения, – отвечает высокий. Эхо, громкое и спокойное, сопровождает его слова. – И на закате этого дня ты возьмешь, быть может, принадлежащее тебе здесь по праву. Конечно, если будешь способен… И утром следующего дня обретешь одежду, достойную того, какой будет новая твоя жизнь.