Йара Тёмная – Моя дорама в 35 лет (2 истории о сильных женщинах) (страница 3)
Но лимузин не тронулся. Вместо этого Мин Хо резко развернулся и зашагал к ней, его зонт – огромный, чёрный, с золотым иероглифом «Ким» – вздымался, как щит.
– Возьмите, – он протянул зонт, даже не попрощавшись. – Но завтра вернёте.
Дождь стучал по ткани, а его пальцы слегка дрожали – она заметила это, хотя он пытался скрыть, сжав руку в кулак.
– Я могу сама… – начала Маша, но он уже повернулся к машине.
– Водитель довезёт вас, – бросил через плечо. – Я вызову другое такси.
Такси.
Салон пахло мокрой шерстью и лавандовым освежителем. Маша прижалась к окну, держа зонт вертикально, будто он мог стать границей между ней и молчаливым корейцем на переднем сиденье. Мин Хо сидел, уставившись в телефон, его профиль освещался синим светом экрана. Капли дождя стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры на его лице – то ли слезы, то ли шрамы.
Она заметила шрам. Тонкая белая линия, пересекавшая тыльную сторону его левой руки, будто кто-то провёл ножом по мраморной статуе.
– Это… авария? – спросила она прежде, чем успела подумать.
Он медленно повернул голову. В такси стало холоднее.
– Не ваше дело, – произнёс он так тихо, что слова едва перекрыли шум дождя.
Молчание снова натянулось, как струна. Маша сжала зонт, чувствуя, как металлическая ручка впивается в ладонь. Внезапно он заговорил, не глядя на неё:
– В Корее считается грубым задавать личные вопросы.
– А в России считается грубым бросать людей под дождём, – парировала она, удивляясь собственной дерзости.
Уголок его губ дрогнул – почти улыбка, но нет.
– Тогда мы квиты.
Дома.
– О-мо-о! – Юри, в пижаме с единорогами, подпрыгнула на диване, увидев зонт. – Это же фамильный зонт клана Ким! Ты влипла, подруга!
– Что? – Маша замерла на пороге, с которой капала вода.
– Такие зонты дарят только семье или… – Юри сделала игривые глазки, – тем, кого считают частью клана. Ты что, обручилась с Мин Хо, пока я спала?
– Не смеши, – Маша швырнула зонт в угол, но Юри подхватила его, как святыню.
– Ты не понимаешь! – она указала на иероглиф. – Это символ их рода. Его отец подарил такой матери на свадьбу. Говорят, он… – она понизила голос, – защищает от несчастий.
Маша фыркнула, снимая мокрые туфли. Но позже, когда Юри уснула, она подняла зонт, разглядывая шёлковую подкладку с вышитыми журавлями. Внезапно вспомнила – давно, словно из другой жизни.
Флэшбек. Москва. 15 лет назад.
Дождь хлестал по асфальту школьного двора. Четырнадцатилетняя Маша прижалась к стене, пряча дневник с пятёркой по математике. Из-за угла вышел мальчик из старших классов – высокий, в рваной куртке, с зонтом в клетку.
– Держи, – он сунул ей зонт. – Вижу, замёрзла.
Она взяла, но мать, увидев зонт вечером, выхватила его как грязную тряпку:
– Ты что, не знаешь, от кого брать?! Чужие люди могут быть опасны! – И бросила зонт в мусорный бак, где он утонул среди объедков.
Сейчас Маша провела пальцем по шёлку. «Мама ошиблась. Иногда чужие спасают», – подумала она, но тут же в голове всплыло письмо, пришедшее утром.
Письмо.
Оно лежало в ящике, написанное неровным почерком: «Машенька, приеду в Сеул. Надо поговорить. Мама».
Она перечитала его десять раз, но так и не ответила. Теперь, глядя на зонт, представила мать здесь, в этой комнате – как она сморщит нос от запаха кимчи, осудит беспорядок, спросит: «И это всё, чего ты добилась?».
Дождь за окном стих, превратившись в шепот. Маша накрыла зонт своим пиджаком, будто укладывая спать ребёнка.
– Защищает от несчастий, – повторила она слова Юри, ложась в постель.
Но когда она закрыла глаза, увидела не зонт, а лицо Мин Хо в такси – такое же закрытое, как тот мальчишка из прошлого, подаривший ей кусочек сухости в мокром мире.
А в двадцати километрах от Сеула мать Маши упаковывала чемодан, складывая между свитерами фотографию дочери с рыбалки. «Прости меня», – прошептала она, но слова затерялись в гуле ночного поезда.
Глава 5. «Песок и бетон»
Запах ферментированной капусты ударил в нос, как удар грома. Маша замерла с палочками в руке, глядя на ярко-красный кимчи, которое Юри с гордостью поставила перед ней. В Дубае еда была ритуалом: трюфельные равиоли на золотых тарелках, финики, фаршированные бриллиантовой икрой, шампанское, которое стоило как её месячная аренда в Сеуле. Здесь же еда напоминала вызов – острый, едкий, обжигающий.
– Ну же, это же наше национальное достояние! – Юри сунула в рот целый лист капусты, хрустя им так, будто это был чипс. – Предки веками ели это, чтобы пережить зиму.
Маша осторожно откусила. Огонь распространился по языку, заставив её схватиться за стакан воды. – В Дубае… – она закашлялась, – я ела финики с трюфелем… – А здесь едят, чтобы выжить, – Юри хмуро отодвинула тарелку. Её обычно весёлое лицо вдруг стало взрослым. – Ты думаешь, мы добавляем перец для вкуса? Это чтобы заглушить горечь жизни.
Солнце пробивалось сквозь тучи, окрашивая офисный стол Маши в бледно-жёлтый свет. Она листала отчёты, пытаясь найти изъян в логике Мин Хо. И нашла – строку за строкой, цифру за цифрой.
– Вы платите пенсии семьям уволенных? – она ворвалась в его кабинет, не постучав. – Это же… это нелогично! Вы увеличиваете расходы вместо…
Мин Хо поднял голову. Он разбирал чёрные камни на песчаном подносе – дзен-сад в миниатюре. – Это человечно, – сказал он просто, проводя грабильками волну на песке.
– Человечность не накормит акционеров! – Маша швырнула папку на стол, сметая часть узора. – Вы хороните компанию вместе с вашими принципами!
Он встал, медленно, как тигр, готовящийся к прыжку. – Вы когда-нибудь теряли дом, мисс Волкова? – спросил он, глядя в окно, где городские краны танцевали бетонный балет. – Эти люди… их предки строили KimCo, когда ваша страна ещё боролась с последствиями войны.
Телефон в её сумке завибрировал, словно пытаясь разрядить напряжение. Маша увидела имя – «Мама» – и сердце упало. Они не говорили два года.
– Алло? – её голос дрогнул.
– Машенька… – в трубке послышались всхлипы. – Папа… в больнице. Инфаркт.
Мир сузился до точки. Она услышала, как Мин Хо говорит что-то, но слова тонули в гуле крови в ушах. Белые стены, чёрный стол, красные цифры отчётов – всё поплыло, как акварель под дождём.
Аэропорт Инчхон. 21:47.
Снегопад в Москве парализовал Шереметьево. Рейс задержан на неопределённый срок. Маша стояла у стойки авиакомпании, сжимая билет, на котором расплывались капли – то ли от снега, принесённого кем-то на ботинках, то ли от слёз.
– Вы можете переночевать в гостинице, – сказала девушка-агент, но её голос звучал как из туннеля.
Маша вышла на улицу. Ледяной ветер с Жёлтого моря рвал волосы, смешивая запахи дизеля и солёных водорослей. Она шла, не разбирая пути, пока не упёрлась в вывеску с иероглифом «술» – алкоголь.
Бар был крошечным, как каюта корабля. Стены, обитые деревянными панелями, дрожали от басов k-pop. Маша опустилась на табурет, скинув каблуки, которые впивались в ноги с утра.
– Соджу, – бросила она бармену, указывая на первую бутылку в ряду.
Напиток обжёг горло, но боль была приятной – настоящей, в отличие от тупой тяжести в груди. Она достала телефон, глядя на последнее фото с отцом: рыбалка на Волге, он смеётся, держа щуку размером с ребёнка. «Ты всегда ставила карьеру выше семьи», – сказал он когда-то.
– Вы тоже ненавидите дождь? – знакомый голос заставил её вздрогнуть.
Мин Хо сидел рядом, его чёрное пальто блестело от капель. Без галстука, с растрёпанными волосами, он выглядел… человечным.
– Я ненавижу снег, – выдавила она, заказывая ещё соджу. – Он выглядит чистым, но скрывает грязь.
Он кивнул, разглядывая этикетку на бутылке: – Моя мать умерла в снежную бурю. Отец ехал за лекарством и… – он сделал глоток, – машина упала в овраг.
Тишина повисла между ними, мягкая, как бархат. Маша не заметила, как её рука легла на его – холодную, испачканную чернилами.
– Почему вы платите пенсии? – спросила она вдруг.
– Потому что однажды я стал тем, кто отнимает дома, – он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту же боль, что грызла её сейчас. – Не хочу повторить ошибку.
Они пили молча, пока дождь за окном не превратился в шепот. Когда бармен начал гасить свет, Мин Хо накинул ей на плечи свой шарф, пахнущий сандалом.
– Завтра будет солнце, – сказал он у выхода.