Йара Тёмная – Моя дорама в 35 лет (2 истории о сильных женщинах) (страница 5)

– Вы тоже пришли попрощаться?

Маша обернулась. За ней стояла пожилая женщина в чёрном ханбоке, с корзиной белых хризантем.

– Простите? – Маша потёрла виски, думая, что это галлюцинация.

– Цветы для погибших, – женщина указала на реку. – Духи тонут, если им не оставить лодочку с цветами.

Она протянула Маше хризантему. Та взяла её автоматически, чувствуя, как лепестки дрожат на ветру.

– Вы её видите? – вдруг спросила старуха, прищурившись. – Иногда они возвращаются. Особенно если кто-то носит их лицо.

Маша отступила, цветок упал в воду. Когда она подняла глаза, женщины уже не было – только корзина, качающаяся на волнах.

Кафе. Утро.

– Ты что, совсем спать не хочешь? – Юри, с растрёпанными волосами и в маске для сна на лбу, тыкала в её телефон. – Ты прислала мне смс в три ночи: «Она похожа на меня». Кто она?

Маша молча положила на стол смятую газету. Юри побледнела, как мел.

– О-мо… – она прикрыла рот ладонью. – Ты… ты как реинкарнация.

– Не смейся, – прошептала Маша.

– Я не шучу! – Юри схватила её за руку. – В Корее верят, что души иногда возвращаются в новых телах. Особенно если смерть была… несправедливой.

Маша взглянула на своё отражение в окне. Утро превратило стекло в зеркало, и ей вдруг показалось, что за её спиной стоит Чэ Ён – в окровавленном платье, с глазами, полными упрёка.

– Он звал тебя, – прошептала Юри. – В больнице. Врачи говорили, он кричал «Верните её!» на том языке… – она посмотрела на Машу, – на русском.

Офис Мин Хо.

Маша ворвалась без стука. Он сидел за столом, разглядывая старую фотографию в деревянной рамке. При её появлении перевернул её, но она успела увидеть – Чэ Ён смеётся на фоне вишнёвых деревьев.

– Вы знали, – Маша бросила газету на стол. – Почему ничего не сказали?

Он медленно поднял глаза. В них не было ни злости, ни боли – только пустота, глубже, чем река Ханган.

– Вы не она, – произнёс он на русском. – И я не хочу, чтобы вы были её тенью.

– Тогда почему вы смотрите на меня так? – её голос дрогнул. – Почему подарили зонт? Почему танцевали со мной?

Он встал, подошёл к окну. Город кипел внизу, не зная их боли.

– Потому что вы… – он обернулся, и в его глазах блеснуло что-то живое, – напоминаете мне, каким я был до того дня.

Он протянул руку, едва не коснувшись её щеки, но опустил.

– Уходите, Мария. Пока не стало поздно.

Ночью Маша развернула зонт с иероглифом «Ким» и вышла под дождь. Капли стучали по шёлку, а в лужах мерцали отражения фонарей – как души, не нашедшие покоя. Она шла к мосту Банпо, где вода унесла хризантему, и крикнула в темноту:

– Я не она!

Эхо вернулось пустотой. Но где-то вдалеке, будто в ответ, заиграла та самая мелодия из ханока – грустная, как воспоминание, которое нельзя вернуть.

Глава 8. «Фонари и воспоминания»

Фестиваль фонарей вспыхнул в Сеуле, как огненная река, разлившаяся по ночному городу. Тысячи бумажных светильников плыли над головами – журавли, драконы, цветы лотоса, внутри которых трепетали огоньки, словно пойманные звезды. Воздух был густ от запаха жареных булочек и сладкой ваты, а под ногами шелестели опавшие листья гинкго, смешиваясь с шепотом молитв. Маша шла сквозь толпу, заворожённая этим танцем света и тени. В Дубае праздники сверкали золотом и неоном, но здесь магия была иной – древней, почти мистической, как будто сами духи предков спустились, чтобы водить хороводы среди живых.

Юри, в розовом ханбоке с вышитыми кроликами, тащила её к лотку с фонарями: – Выбери любой! Тут можно написать желание, и оно обязательно сбудется.

Маша протянула руку к фонарю в форме луны, но вдруг замерла. Сквозь толпу, словно сквозь туман, проступила знакомая фигура – Мин Хо, в тёмно-синем ханбоке, вел под руку пожилую женщину. Его мать. Лицо её было высечено из мрамора: высокие скулы, тонкие губы, глаза, холодные как зимний рассвет. Они остановились у лотка с ритуальными масками, и Маша невольно сделала шаг назад, но Юри уже махала рукой:

– Мин Хо-сси! Идёмте с нами запускать фонари!

Он обернулся, и их взгляды встретились. На мгновение время остановилось. Поток людей, смех детей, крики торговцев – всё исчезло. Остались только они: он с тенью боли в глазах, она – с фонарём, который вдруг показался тяжелее камня.

– Мисс Волкова, – кивнул он, подходя. Мать недовольно сжала его руку, но он аккуратно высвободился. – Вы уже выбрали фонарь?

– Она хотела луну, – влезла Юри, суя Маше в руки фонарь. – Пиши желание! Только не про работу, а то скучно будет.

Маша взяла кисть, обмакнула её в тушь, но рука дрожала. Что написать? «Вернуть отца»? «Понять мать»? «Перестать быть тенью»? Чернильная капля упала на рисовую бумагу, расплываясь как пятно боли.

– Допустите ошибку – желание не сбудется, – вдруг сказала мать Мин Хо на чистом английском. Её голос звучал как скрип льда под ногой.

Маша вздрогнула. Женщина изучала её с холодным любопытством, будто рассматривала насекомое под лупой.

– Мама, это Мария Волкова. Финансовый директор из…

– Из России, – закончила мать. – Да, я читала ваш отчёт. Жёстко. Бездушно. Как и подобает иностранке.

Фонарь в руках Маши затрепетал, будто пытаясь улететь. Мин Хо взял её локоть, неожиданно твёрдо:

– Пойдёмте к реке. Там лучше всего запускать.

Река Ханган. 21:34.

Вода отражала огни, превращаясь в зеркало для двойного праздника – земного и небесного. Маша стояла на мостках, чувствуя, как Мин Хо наклоняется, чтобы поджечь её фонарь. Его дыхание коснулось шеи, и она закрыла глаза, вспомнив, как он танцевал с ней в ханоке.

– Готово, – прошептал он.

Фонарь взмыл вверх, закрутившись в танце с другими. Маша следила за ним, пока он не стал точкой среди сотен таких же.

– Что вы загадали? – спросил Мин Хо, не отводя взгляда от неба.

– Чтобы те, кого мы потеряли, нашли покой, – она посмотрела на него. – А вы?

Он достал из рукава фонарь в форме журавля. Вместо желания на нём был нарисован иероглиф «용서» – прощение.

– Иногда я представляю, что она там, – он указал на огни. – Смотрит и смеётся над моими глупыми попытками всё исправить.

Маша хотела ответить, но в этот момент ветер резко рванул, сорвав с неё шарф. Мин Хо поймал его на лету, и их пальцы сплелись в борьбе с шелком. Она почувствовала шрам на его руке – тот самый, от аварии, – и вдруг поняла: это не шрам. Это шов, соединяющий прошлое и настоящее.

– Мин Хо-я! – крикнула мать, стоявшая вдалеке. Её фигура, очерченная светом фонарей, напоминала стелу на могиле.

Он отступил, шарф выскользнул из рук, упав в воду.

– Вам пора, – сказала Маша, но он уже повернулся к ней, держа в руках другой фонарь – крошечный, в форме сердца.

– Этот… для нас, – он вложил его ей в ладонь. – Если осмелитесь.

После.

Юри, жующая такояки, нашла её на скамье у воды.

– Ну что, признался в любви? – фыркнула она, садясь рядом.

Маша развернула фонарь-сердце. Внутри, вместо желания, был стих хайку на корейском:

«Луна в реке дрожит. Тень прошлого и новая нить. Выбор за тобой».

– Он странный, – прошептала Маша, но Юри схватила её за руку:

– Смотри!

На другом берегу, где толпа редела, Мин Хо запускал фонарь за фонарём. Каждый – в форме журавля. Каждый – с тем же иероглифом. Они поднимались к звёздам, как стая птиц, унося с собой груз вины.

– Он просит прощения у неё, – сказала Юри. – А ты… ты его шанс простить себя.