Йара Тёмная – Моя дорама в 35 лет (2 истории о сильных женщинах) (страница 7)

– Вы ненавидите меня? – вырвалось у неё.

Он замер, держа в руках свою пиалу. Потом неожиданно улыбнулся. Не насмешливо, не вежливо – по-настоящему. Улыбка преобразила его, будто луч солнца пробился сквозь шторм.

– Ненависть – это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Они ели молча. Маша ловила кусочки курицы, мягкие от долгой варки с каштанами и женьшенем. Внезапно он протянул ей бумажную салфетку:

– У вас… – он указал на уголок рта.

Она смутилась, вытирая губы, но он рассмеялся – низко, грудным смехом, от которого дрогнула лампа.

– В Дубае вас не учили есть палочками?

– В Дубае меня учили не доверять тем, кто приносит суп после скандала, – парировала она, но без злости.

Он наклонился вперёд, оперев локти о стол. Расстояние между ними сократилось до дыхания.

– А в России?

– В России… – она потянулась за чашкой воды, чтобы скрыть дрожь в руках, – суп приносят только те, кто хочет остаться.

Тишина повисла, как хрупкая ёлочная игрушка. Мин Хо взял её пиалу, наполнил снова.

– Моя мать говорила: «Самгетан – это не еда. Это объятие в тарелке».

– Она русская, – вспомнила Маша историю про медальон. – А вы… вы похожи на неё?

– Нет. – Он откинулся на спинку стула, его лицо снова стало маской. – Она умела прощать.

Флэшбек. Детство Маши.

Десять лет. Она провалила математическую олимпиаду. Сидела на кухне, рисуя слёзы на запотевшем окне, пока мама варила куриный суп. «Ешь, – сказала она, ставя тарелку. – Проблемы перевариваются лучше на сытый желудок».

– Моя мама тоже… – Маша оборвала себя, потрогала медальон на шее – подарок отца. – Она считает, что суп – для слабаков.

Мин Хо протянул руку, едва не коснувшись её пальцев.

– Тогда, может, нам стоит быть слабаками? Хотя бы сегодня.

Они допили суп под вой ветра за окном. Когда термос опустел, он собрал посуду, но задержался у двери.

– Спасибо, – выдохнула Маша.

– За суп? – он приподнял бровь.

– За то, что не сказали: «Я же предупреждал».

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не смогла прочитать.

– Завтра будет новый день. И новый суп, если захотите.

После его ухода Маша нашла на столе забытый им платок. Шёлковый, с вышитым иероглифом «Ин Нэ» – терпение. Она прижала его к лицу, вдыхая запах сандала и куриного бульона.

А в лифте Мин Хо стирал со своей ладони каплю супа, случайно попавшую туда, когда их пальцы едва не соприкоснулись. Он улыбался – незнакомой, забытой улыбкой человека, который вдруг вспомнил, что значит заботиться.

Глава 11. «Танец без границ»

Студия находилась на пятом этаже старого здания, где время оставило следы в трещинах на стенах и скрипящих половицах. Маша стояла у входа, сжимая в руках кроссовки, которые Юри настоятельно велела надеть вместо каблуков. Через приоткрытую дверь доносились звуки фортепиано – томные, как шепот влюбленных, переплетавшийся со стуком каблуков о деревянный пол.

– Ну же! – Юри, в облегающих леггинсах и майке с надписью «Dance Like Nobody’s Watching», толкнула ее в спину. – Ты же хотела понять корейскую культуру? Начни с тела.

Зал был залит мягким золотистым светом, струившимся из бумажных фонарей. Десяток девушек в одинаковых белых майках и черных шортах повторяли движения преподавателя – женщины лет пятидесяти с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Ее руки извивались, словно крылья бабочки, а ноги выбивали ритм, напоминающий биение сердца.

– Это современный танец, – прошептала Юри, ставя Машу в конец ряда. – Здесь нет правил, только чувства.

Маша попыталась скопировать движение – поворот с вытянутой рукой, – но ее конечности будто принадлежали другому человеку. В Дубае она блистала на паркете в платьях от Elie Saab, но это… это было иным. Грубым. Искренним. Как рычание зверя вместо полированного вальса.

– Расслабься! – крикнула преподавательница, заметив ее скованность. – Дай телу говорить!

И тогда заиграл джаз. Саксофон застонал, барабаны застучали, и Маша закрыла глаза. Внезапно она снова была в баре Дубая – дым сигар, звон бокалов, смех итальянского инвестора, чьи руки скользили по ее талии. Она закружилась, забыв о правильных па, позволив бедрам самим вести ее. Шелест одежды слился с шепотом воспоминаний: «Ты как робот», – говорил Лука, но теперь ее движения были живыми, даже яростными.

– Браво! – Преподавательница захлопала, когда музыка стихла. Все обернулись к Маше, которая, запыхавшись, вдруг осознала, что танцевала одна.

– Ты… – Юри округлила глаза. – Ты словно в трансе была!

Но прежде, чем Маша успела ответить, раздался медленный хлопок из угла зала. Мин Хо стоял у двери, опираясь на косяк, в темно-синем костюме, который резко контрастировал с неформальной обстановкой.

– Вы умеете удивлять, мисс Волкова, – произнес он по-русски.

Тишина стала такой плотной, что Маша услышала, как капля пота упала с ее подбородка на пол. Юри первая нарушила молчание:

– Мин Хо-сси! Вы что здесь делаете?

– Моя сестра владеет этой студией, – он сделал шаг вперед, его взгляд прикован к Маше. – А я… когда-то преподавал бальные танцы.

Флэшбек. Университетские годы Мин Хо.

Дождь стучал по крыше спортзала. Молодой Мин Хо, в белой рубашке с закатанными рукавами, вел партнершу – японскую студентку – через венский вальс. «Вы родились для этого», – шептала она, но он видел лишь отражение в зеркале: сын магната, обязанный танцевать по правилам, которые не выбирал.

– Почему бросили? – вырвалось у Маши.

Он подошел так близко, что она различила запах его одеколона – бергамот и что-то древесное.

– Потому что настоящий танец не терпит рамок. – Его рука непроизвольно повторила движение преподавательницы – волна от плеча к кончикам пальцев. – Но вы, кажется, это уже поняли.

Юри, не терявшая времени, включила музыку снова – на этот раз «Fly Me to the Moon» в джазовой аранжировке.

– Докажите, – бросила она вызов Мин Хо, толкая Машу к нему. – Покажите, что корейский бизнесмен умеет больше, чем читать отчеты.

Секунда колебания – и его рука легла на талию Маши. Тепло сквозь тонкую ткань майки заставило ее вздрогнуть.

– Вы ведь помните базовый шаг? – спросил он, но уже вел ее, смешивая фокстрот с чем-то своим.

Они двигались как два элемента одной стихии – ее порывистость и его сдержанность создавали напряжение, превращавшее танец в диалог. Маша вспомнила уроки в Москве, где учитель кричал: «Расслабься!», но сейчас ей не нужно было расслабляться. Каждое прикосновение Мин Хо было вопросом, каждое движение – ответом.

– Вы… – она запнулась, когда он резко развернул ее под рукой, – танцуете как человек, который ненавидит правила.

– А вы – как та, кто их боится, – парировал он, притягивая ее ближе на медленном повороте.

Музыка ускорилась, переходя в свинг. Мин Хо неожиданно отпустил ее, дав свободу импровизации. Маша закружилась, вспоминая дубайские ночи – золото, шик, фальшивые улыбки. Но теперь не было платья за тысячу долларов, только потная майка и босые ноги, выбивающие ритм на потертом полу.

Он присоединился, их танцы больше не были парными, но синхронными, как волны одного океана. Когда последняя нота саксофона замерла, они стояли спиной друг к другу, дыхание сплетаясь в единый порыв.

Аплодисменты ворвались в тишину. Даже преподавательница улыбалась, вытирая слезу.

– Вы… – Мин Хо обернулся, его обычно безупречная прическа была растрепана, – умеете превращать боль в красоту.

– Это вы про танец или про слияние компаний? – Маша попыталась шутить, но голос дрогнул.

Он достал из кармана платок – шелковый, с вышитым журавлем – и вытер ей лоб.

– Про все, что действительно важно.

Когда они выходили, Юри подмигнула Маше, шепча:

– Если выйдешь за него, я спою на свадьбе.

Но Маша не слышала. Она смотрела на свою руку, все еще чувствуя отпечаток его пальцев на талии – метку, которая, казалось, изменила молекулярную структуру ее кожи.