Йара Тёмная – Моя дорама в 35 лет (2 истории о сильных женщинах) (страница 8)

А Мин Хо, оставшись в пустом зале, провел рукой по старому пианино в углу. Из-под крышки выпала пожелтевшая фотография: он и та самая японская студентка, застывшие в танце. «Прости, Аяко», – прошептал он, прежде чем разорвать снимок на мелкие кусочки, похожие на конфетти из прошлого.

Глава 12. «Поезд в Пусан»

Поезд KTX мчался сквозь холмы, окутанные утренней дымкой, словно нож, разрезающий шелк. Маша прижала лоб к холодному стеклу, наблюдая, как рисовые поля и крошечные деревушки мелькают за окном, будто кадры старой кинопленки. В Дубае она привыкла к лимузинам с тонированными стеклами, где кондиционер гудел, как улей, а водители в белых перчатках молча везли её по раскаленным магистралям. Здесь же всё было иначе: лёгкий гул колёс, запах свежего кофе из вагона-ресторана, пассажиры, укутанные в пледы с мультяшными персонажами. Даже скорость ощущалась по-другому – не показная роскошь, а уверенное скольжение вперёд, будто сам поезд дышал в такт ритму страны.

Мин Хо сидел напротив, его длинные пальцы перебирали страницы отчёта, но взгляд периодически устремлялся к окну. Солнечный луч, пробиваясь сквозь облако, золотил его ресницы, и Маша поймала себя на том, что считает их, как когда-то считала этажи в дубайских небоскрёбах.

– Вам не холодно? – он вдруг прервал тишину, не поднимая глаз от бумаг. – Кондиционер работает на полную.

– В Дубае я научилась переносить любой холод, – она нарочито откинулась на спинку кресла, вспоминая, как дрожала в платье из шифона под ледяным воздухом конференц-залов. – Там даже снег в торговых центрах искусственный.

– Как и многое другое, – он перевернул страницу, и Маша заметила, как его рука дрогнула на слове «убытки».

Поезд нырнул в тоннель, и на секунду их отражения слились в тёмном стекле. Когда свет вернулся, Мин Хо закрыл папку, отложил её в сторону.

– В Пусане мы встретимся с инвесторами порта. Они… – он запнулся, поправляя часы, – ценят прямоту. Но не грубость.

– То есть мои «дубайские методы» не сработают? – она ухмыльнулась, беря стакан с имбирным чаем.

– Ваши методы… – он сделал паузу, выбирая слово, – как ураган в пустыне. Иногда нужен дождь, а не песчаная буря.

Маша хотела парировать, но в этот момент поезд резко затормозил, и её чай расплескался, оставив коричневое пятно на рукаве его пиджака.

– Простите, я… – она потянулась за салфеткой, но он остановил её руку.

– Неважно. Всё равно пора менять. – Он расстегнул манжету, и Маша впервые увидела шрам – не тот, что от аварии, а другой, тонкий и белый, тянущийся от запястья к локтю. След, похожий на карту забытой реки.

До Пусана оставался час.

Отель «Haeundae Blue» ночью сиял, как жемчужина в оправе из тёмного моря. Маша стояла у стойки ресепшена, нервно теребя ключ-карту. Администратор, миловидный юноша с идеальной улыбкой, раз за разом повторял одно и то же:

– Простите, произошла ошибка. Забронирован только один люкс.

– Это невозможно, – Мин Хо стукнул ладонью по столешнице, и даже менеджер вздрогнул. – Я лично подтверждал бронь двух номеров.

– Видимо, ваш секретарь… – Маша начала, но он резко обернулся:

– У меня нет секретаря. Есть помощник, который не совершает ошибок.

Тишину разрезал гул прибоя за стеклянными дверями. Маша вздохнула, представив заголовки в газетах: «Российская бизнес-леди и корейский наследник: скандал в отеле».

– Я поищу другой отель, – сказала она, хватая чемодан.

– В сезон фестиваля? – администратор засмеялся нервно. – В Пусане все номера заняты до конца месяца.

Мин Хо сжал переносицу, будто пытаясь выдавить из себя решение.

– Люкс с двумя спальнями, – наконец выдавил он. – И отдельный счёт за всё, что мисс Волкова закажет в мини-баре.

В лифте зеркала множили их молчание до бесконечности. Маша поймала его взгляд в отражении – он смотрел не на неё, а сквозь неё, словно видел на стене расписание своих поражений.

Номер оказался просторным, но душным от неловкости. Две спальни разделяла гостиная с панорамным окном, где волны Японского моря бились в берег, как сердце в приступе паники.

– Я возьму левую, – они сказали одновременно и замерли.

– Вы же правша, – поспешила сказать Маша. – Вам удобнее справа.

Он кивнул, бросив портфель на диван. Его галстук уже валялся рядом, как сброшенная кожа.

– Выпьем? – он открыл мини-бар, доставая бутылку соджу с этикеткой «Как колодец в пустыне».

– Думаете, это поможет? – она села на барный стул, снимая туфли.

– В Корее алкоголь – не помощь. Это… переводчик. – Он налил две стопки, толкнув одну к ней.

Первый глоток обжёг, второй смягчил границы реальности. Маша рассказала о Луке первой – как будто соджу вытянул из неё историю, как занозу.

– Он говорил, я похожа на робота, – она крутила стопку в руках, наблюдая, как лунный свет играет в жидкость. – А потом попросил сделать инвестицию в его виноградники.

– И вы согласились? – Мин Хо расстегнул воротник, его голос потерял привычную жёсткость.

– Нет. – Она засмеялась горько. – Но почти. Потому что он был первым, кто увидел не «железную леди», а…

– Девушку, – он закончил за неё. – Которая боится, что её любовь будет стоить слишком дорого.

Волны за окном стихли, будто притаились, слушая. Мин Хо заговорил не сразу. Его история выходила обрывочно, как дым из потухшего костра.

– Мы росли вместе. Чэ Ён и я. – Он разглядывал свои руки, будто читал на них судьбу. – Отец называл это «слиянием активов». А я… я верил, что смогу полюбить по расписанию.

Маша не дышала. В его голосе была ярость, направленная внутрь – раскалённая игла, которой он пытался сшить разорванную душу.

– А потом появилась она. Аяко. – Он произнёс имя на японском так нежно, что Маша поняла – это та самая «другая» из истории Юри. – Она учила меня танцевать без правил. И…

Стакан со звоном ударился о стойку. Соджу пролился, как слеза.

– Я выбрал долг. А она выбрала смерть.

Тишина стала такой громкой, что Маша услышала, как бьётся её сердце – неровно, с пропусками. Она встала, обошла барную стойку, взяла его лицо в ладони. Шрам на виске оказался грубым под пальцами, как кора сожжённого дерева.

– Вы не виноваты, – прошептала она.

– А вы? – он прикрыл её руки своими. – Виноваты ли вы, что предпочли одиночество предательству?

Они не заметили, как ветер распахнул балконную дверь. Ночь ворвалась в комнату, принеся запах водорослей и далёких кораблей. Маша дрожала, но не от холода. Его лоб коснулся её лба, дыхание смешалось с солёным воздухом.

– Мы оба боимся, – он говорил почти беззвучно, как будто слова были не для чужих ушей. – Боимся, что нас полюбят не за то, что мы есть, а за то, что мы притворяемся.

Гудок парома в порту разрезал момент. Маша отступила, вдруг осознав, что держит в руках не только его лицо, но и осколки его тайн.

– Завтра важный день, – сказала она, пытаясь вернуть голосу твёрдость.

– Да, – он провёл рукой по лицу, стирая следы от её пальцев. – И нам стоит отдохнуть.

Но когда Маша легла в чужую постель, она долго смотрела на полоску света под его дверью. И только когда свет погас, уснула под рокот моря, повторявшего как мантру: «Стоит… Не стоит… Стоит…»

А Мин Хо стоял на балконе, курил редкую для него сигарету и думал, что море в Пусане пахнет иначе, чем в Сеуле – смесью свободы и тоски, как их странный танец между долгом и желанием.

Глава 13. «Письмо в Москву»

Ночь опустилась на Сеул, завернув город в шёлковый шарф из огней и теней. Маша сидела за узким деревянным столом у окна, за которым небоскрёбы мерцали, как гигантские светлячки. Перед ней лежал лист бумаги – белый, чистый, пугающий своей незаполненностью. В углу комнаты тикали часы-кукушка, подарок Юри («Чтобы не забывала, что время здесь течёт иначе!»), а на краю стола стояла чашка зелёного чая, остывшего ещё три попытки назад.

Перо дрогнуло над строкой, оставив кляксу. Она смяла лист, швырнула в мусорную корзину, где уже лежали пять таких же жертв её нерешительности. Шестой лист начал жить с обращения, которое она не произносила вслух два года:

«Мама…»

Слово выглядело чужим, как иероглиф, значение которого она забыла. В Дубае письма матери были краткими: «Всё хорошо. Здоровья. Маша». Теперь же мысли путались, как нити в руках неопытной швеи.

– Ты что, стихи пишешь? – дверь распахнулась, и в комнату впорхнула Юри с подносом токпокки. Пар от острой закуски смешался с запахом чернил.

– Уходи, – Маша прикрыла рукой бумагу, но подруга ловко выдернула черновик.

– «Кажется, я влюбляюсь в человека, который видит во мне другую…» – Юри прочла вслух, растягивая слова как конфету. – О-мо-о! Да ты героиня нашей дорамы!

Она плюхнулась на пол, обнимая подушку с принтом анимешного кота.

– Должна быть сцена с дождём! – Юри размахивала листком, будто флагом. – Или он спас тебя от падающего фонаря! Или вы случайно поцеловались, когда…

– Ничего этого не было! – Маша выхватила письмо, чувствуя, как жар поднимается к щекам.