Йара Тёмная – Моя дорама в 35 лет (2 истории о сильных женщинах) (страница 2)

– Next! – крикнул диспетчер, и Маша шагнула к машине.

Водитель, пожилой мужчина в белых перчатках, взглянул на её бумажку с адресом и покачал головой: – No Korean. No go. – Он ткнул пальцем в иероглифы, будто они были шифром. – Но это же отель предоставил адрес! – Маша повысила голос, чувствуя, как дрожь от холода переходит в гнев. – No Korean, – повторил он, указывая на следующего пассажира.

Дождь хлестал по лицу, когда её оттеснили в сторону. Она прислонилась к стене, пытаясь укрыться под козырьком, и вдруг услышала смех – звонкий, как колокольчик.

– Эй, ты новенькая? – Девушка в оверсайз-худи с капюшоном, на котором красовался мультяшный покемон, протянула ей зонт. – Ты же промокнешь в хлам!

Маша растерянно кивнула. Девушка говорила на ломаном английском, но с такой энергией, будто каждое слово подпрыгивало.

– Я Юри! Ты в Каннам? Я тоже туда. Поедем вместе! – Она схватила Машину сумку и помахала водителю следующего такси: «Аджосси, Чамшыйо!»

В машине пахло сосновым освежителем и влажным плюшем сидений. Юри болтала без остановки, размахивая руками: – Ты из России? О, как в дорамах! Снег, медведи, водка! Я учу дизайн – хочу делать одежду, которая смешивает ханбок и streetwear. О, смотри! – Она ткнула пальцем в окно, где за струями дождя мерцали неоновые вывески. – Это наш район. Здесь всё: бьюти-клиники, кофе-шопы, ночные клубы… и миллион людей, которые делают вид, что не спешат.

Квартира оказалась студией на 32-м этаже: стеклянные стены, минималистичная мебель цвета бетона и гигантский свиток с иероглифом, висящий над кроватью.

– Это «Ин Нэ», – Юри скорчила серьёзную мину, изображая учителя. – Терпение. Хозяин оставил – наверное, знал, что сюда приедет иностранец. – Она прыгнула на диван, сбив подушку. – Ты хансик пробовала? Нет? Завтра научу! Настоящий кимчи, не то, что в ваших русских магазинах!

Ночь пришла незаметно. Маша стояла у окна, наблюдая, как город превращается в гигантскую световую паутину. В Дубае небоскрёбы сверкали как бриллианты, подчёркивая роскошь. Здесь же огни были приглушёнными, словно стыдливыми. Она прикоснулась к стеклу, оставив отпечаток пальца на холодной поверхности.

«Дубай был золотой клеткой. А здесь… даже клетки нет. Просто лабиринт, где за каждым поворотом – новое „нет“», – подумала она, вспоминая водителя такси.

Утро встретило её солнцем, пробивавшимся сквозь смог. Маша надела красное пальто – подарок от бывшего босса в Дубае. «Цвет власти», – говорил он. В зеркале она выглядела как маковый цветок в поле серых костюмов.

Офис KimCo располагался в здании, напоминавшем гигантский кристалл. Лифт довёз её до 20-го этажа, где секретарша в чёрном жакете и юбке-карандаше подняла на неё глаза, словно увидела привидение.

– Ким Мин Хо-директор님 ожидает вас, – произнесла она натянуто-вежливым тоном, будто каждое слово резало ей язык.

По коридору, устланному беззвучными коврами, Машу провожали взгляды сотрудников. Все – в чёрном, сером, бежевом. Её алое пальто горело, как сигнальная ракета.

– Погао… – прошептала кто-то за спиной.

Маша обернулась, но лица вокруг мгновенно опустились к мониторам. Позже Юри объяснит, смеясь: «Погао – это попугай. Ты яркая, громкая, чужая. Но это комплимент… вроде бы».

Дверь в кабинет Мин Хо открылась без стука. Он сидел за столом из тёмного дерева, не поднимая глаз от бумаг.

– Вы опоздали на семь минут, – сказал он по-английски. Его голос звучал как скольжение льда по стеклу.

– Извините. Я… – Маша запнулась, чувствуя, как краснеет.

– В Корее время – это уважение. Надеюсь, вы научитесь его ценить.

Она сжала пальцы, пряча дрожь. В Дубае за опоздание штрафовали. Здесь же штрафовали взглядом.

«Лабиринт», – подумала она, глядя, как солнце из окна выхватывает иероглиф на стене: «Ин Нэ».

Терпение.

Глава 3. «Первый бой»

Переговорная напоминала склеп. Длинный стол из чёрного мрамора отражал холодный свет люминесцентных ламп, а стены, украшенные серыми панелями, давили на сознание, словно саван. Маша разложила папки с цифрами, графиками, расчётами – всё, что в Дубае называли «аргументами из стали». Мин Хо сидел напротив, его пальцы медленно перебирали чётки из чёрного нефрита. Казалось, даже воздух между ними кристаллизовался от напряжения.

– Компания теряет 15% прибыли ежеквартально, – начала она, щёлкнув лазерной указкой на графике. – Сокращение ста сотрудников из отдела логистики сэкономит…

– Вы предлагаете уволить сто человек? – перебил он, подняв глаза. Его взгляд был таким острым, что Маша невольно отступила на шаг. – Эти люди двадцать лет верны нашей компании. Они кормят семьи, растят детей…

– Верность не оплачивает долги, – парировала она, стиснув зубы. В Дубае такие разговоры заканчивались за минуту. Там цифры были важнее слёз.

Мин Хо встал, его тень накрыла стол, словно крыло гигантской птицы. – Вы называете это бизнесом? – он ударил ладонью по распечатке. – Это варварство.

Слово повисло в воздухе, как нож на верёвке. Маша почувствовала, как горит лицо. – А ваш бизнес – динозавр, – выдохнула она, не думая. – Который скоро сдохнет под грузом своих традиций.

Тишина. Даже чётки замерли. Сотрудники за столом переглянулись, словно ожидая взрыва. Мин Хо медленно обошёл стол, остановившись в сантиметре от неё. От него пахло сандалом и чем-то горьким, как полынь.

– Динозавры, – произнёс он тихо, – правили миром миллионы лет. А ваши «стальные аргументы» превратятся в пыль через год.

Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стаканы с водой. Маша сглотнула ком унижения, собирая рассыпавшиеся листы. «Предсказуема. Железная леди. Робот», – билось в висках.

Кофейня на углу.

Запах жареных зёрен напомнил ей кафе в Москве, куда она бегала между парами в университете. Тогда она пила американо с двойной порцией эспрессо, чтобы не заснуть над учебниками по экономике.

– Американо, пожалуйста, – сказала она, улыбаясь бариста.

Девушка кивнула, но через пять минут протянула стакан со сладким латте, украшенным сердечком из корицы.

– Но я заказывала… – начала Маша.

– Здесь не принято пить горькое, – раздался знакомый голос за спиной. Юри, в розовой толстовке с единорогом, ухмылялась, обнимая её за плечи. – Как и говорить правду в лицо.

Они уселись у окна, за которым спешили офисные работники в одинаковых чёрных пальто. Юри потягивала ванильный фраппучино, рассказывая о профессоре, который назвал её эскизы ханбока «кощунством».

– Почему вы все боитесь перемен? – Маша ковыряла ложкой пенку. – В Дубае…

– Здесь не Дубай, – перебила подруга, внезапно серьёзная. – Тут люди верят, что дерево с крепкими корнями переживет любой ураган. Даже если его ветви гниют.

Телефон завибрировал. На экране – имя: «Дитрих Мюллер». Немец из дубайского офиса, который называл её «казанской фурией».

– Ну, как тебя жуёт Азия? – засмеялся он, едва она подняла трубку. – Уже сдаёшься? Я же говорил – они сожрут тебя с рисом и кимчи.

Маша взглянула на своё отражение в окне – алый мазок в сером потоке. – Я только начала, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Начала? – Дитрих фыркнул. – Ты даже кофе не можешь заказать как следует.

Она бросила телефон в сумку, чувствуя, как слезы подступают. Юри молча обняла её за плечи.

– Идём, – сказала подруга, выдергивая стакан с латте из её рук. – Здесь есть место, где горькое – это святое.

Чайный дом в переулке.

Старый деревянный дом тонул в дыме благовоний. На полках в беспорядке стояли глиняные чайники, а на стенах висели свитки с иероглифами, которые Юри переводила шёпотом: «Пустота», «Гармония», «Путь».

– Зелёный чай, – заказала Юри, усаживая Машу на циновку. – Но не тот, что в пакетиках. Настоящий, из листьев, которые собирают на рассвете.

Хозяйка, женщина с седыми волосами, уложенными в тугой пучок, подала чайник и две крошечные пиалы. Маша взяла свою, ожидая сладости, но вкус ударил горечью, как пощёчина.

– Первый глоток – это правда, – улыбнулась Юри. – Второй – смирение. Третий… – она зажмурилась, – понимание.

Маша сделала второй глоток. Горечь смягчилась, обнажив травяные ноты. К третьему глотку она уже различала аромат дождя, земли, чего-то древнего.

– Вам нравится? – спросила хозяйка на ломаном английском.

– Это… сложно, – призналась Маша.

– Как и мы, – кивнула та. – Но те, кто научится пить горькое, найдут сладость в самом неожиданном.

На обратном пути Маша выбросила недопитый латте в урну. В руках она сжимала пакетик зелёного чая, купленный у старухи.

«Придётся научиться», – подумала она, глядя, как закат красит небо Сеула в оттенки чайных листьев.

А где-то в двадцати этажах над землёй Мин Хо разглядывал её отчёт, обведя красным фразы о «верности». На полях он вывел иероглиф, который позже Юри переведёт ей как «Корни».

Глава 4. «Зонтик в чужом городе»

Дождь начался внезапно, как сцена из плохой мелодрамы. Тяжёлые капли захлопали по стеклянному фасаду офиса, превращая вечерний Сеул в размытое полотно акварели. Маша задержалась, дописывая письмо акционерам, и теперь стояла под козырьком, глядя, как лужи на тротуаре пульсируют от ударов воды. В Дубае дождь был событием – люди выбегали на улицы, смеялись, ловили капли ртами. Здесь же прохожие спешно раскрывали зонты-автоматы, словно отражая атаку невидимого врага.

Она потрогала сумку – ни кармана для зонта, ни плаща. «Идеально», – мысленно выругалась, собираясь бежать к метро. В этот момент у подъезда притормозил чёрный лимузин с тонированными стёклами. Дверь открылась, и Мин Хо, в безупречном тёмно-сером пальто, шагнул под зонт водителя. Его взгляд скользнул по ней, задержался на секунду. Маша отвернулась, чувствуя, как от неловкости горят уши. «Пусть видит, как я мокну. Может, смягчится хоть на миллиметр», – подумала язвительно.