Йара Тёмная – Дневник Маргарет (страница 7)

Я раскрыла папку: там была подборка нарядов на каждый из дней пребывания французского двора. Всё было продумано до деталей.

Наряды:

Для дневных прогулок – платья из лёгкой тафты и тонкого шёлка. Сдержанные оттенки: дымчато-серый, небесно-голубой, чайная роза. Ничего вызывающего, всё – элегантно и сдержанно.

Для вечерних ужинов – насыщенные цвета: глубокий синий, рубиновый, бордовый. Вышивка серебром и золотом, но умеренная. Акцент на линию шеи и запястья.

Особое платье для узкого ужина с Людовиком XII – чёрный бархат, который будет переливаться в свете свечей, с расшитыми рукавами и полупрозрачной накидкой из тончайшего кружева. В нём не было кричащей сексуальности – только властное изящество.

Король оставил пометки:

Украшения – только те, что не нуждаются в объяснении. Ни жемчужных капель, ни камней на волосах. Прозрачная роскошь.

Визит к портному

Портной встретил меня в своих покоях – человек лет пятидесяти, с глазами, как у алхимика, вечно ищущими золото в складках ткани. Его мастерская была похожа на храм. На манекенах – полуготовые платья, с замысловатыми швами и лентами. Рулоны тканей лежали по углам: шёлк из Венеции, кружево из Фландрии, бархат из Милана.

Он не задавал лишних вопросов. Он знал, кто я. И знал, какие наряды сделать, король ему тоже отправил список как и мне.

– Мы сделаем так, чтобы Людовик смотрел дольше, чем намеревался. И не понял, почему, – сказал он, завязывая очередную ленту на корсете.

После обеда я вновь встретилась с Джеймсом. Он проводил меня в Золотой зал – сердце дворцовых торжеств. Высокие арочные окна, колонны из тёмного дерева, своды, украшенные золотой листвой. Но сейчас он выглядел уставшим: ткань на стенах поблекла, серебряная утварь тускнела, в воздухе висел запах старого воска и давно выгоревших свечей.

– Зал нужно оживить, – сказал Джеймс. – Его Величество хочет, чтобы в глаза бросалось величие. Французы должны почувствовать порядок, стиль.

Уже работали люди: слуги натирали серебряные канделябры, плотники устанавливали новые балдахины над креслами для высоких гостей, один из придворных художников подбирал палитру для гобеленов, чтобы они соответствовали французской геральдике – но не подражали ей.

Я шла вдоль стен, мысленно представляя, где сядет Людовик, где будут располагаться вуайеристы с обеих сторон, и куда мне стоит подсадить «нужных» дам и господ. Места имели значение.

Не заметила, как день уже стал вечером, меня вновь вызвали к Его Величеству. Он ждал меня уже не в своём кабинете, а в небольшой библиотеке – круглая комната с высокими полками и камином, в котором уже горел огонь.

Король сидел в кресле с бокалом вина, а на столе перед ним лежала пергаментная таблица – с именами.

– Садитесь, – сказал он. – Сейчас мы решаем, кто из наших будет допущен на закрытые приёмы. Людовик всё увидит. Даже то, чего не покажут. Нам нужно быть точными.

Он зачитывал фамилии, а я записывала. У каждого имени был свой статус:

"Лоялен, но глуп"

"Хитер, но труслив"

"Пойдет за тем, кто победит"

"Наблюдает, но молчит – может быть полезен"

После списка начался список задач.

– Тебе нужно незаметно сблизиться с четырьмя из них, – сказал он. – Я дам тебе их описания. Говори мало, слушай много. Узнай, что они думают о нашей стране, о союзе, о войне. Главное – не лги, но и не говори всё. Ты – загадка, Маргарет. Люди боятся не лжи, а непонимания. Пусть гадают, на чьей ты стороне.

Он замолчал. Я поняла, что разговор окончен.

Я поднялась, чуть поклонилась и вышла. Перед тем как закрыть за собой дверь, я услышала его негромкий голос:

– В этой игре побеждает не тот, кто ударит первым. А тот, кто останется стоять последним.

День третий – Уроки французского и разговоры

Я проснулась раньше обычного. День обещал быть насыщенным. В комнате царила тишина, только тонкий утренний свет пробирался сквозь шторы. На столике у зеркала уже лежало письмо от Джеймса, аккуратно свернутое и перевязанное узкой красной лентой.

«Учитель ждёт вас в кабинете на третьем этаже ровно в девять. Пожалуйста, не опаздывайте. Сегодня важный день. – J.»

Учителем оказался старик лет шестидесяти, высокий, с белыми, но ухоженными усами и тростью, которую он скорее носил как знак достоинства, чем для опоры. Его звали месье Арман де Валу, и он произнёс моё имя с таким густым "р", что я едва сдержала улыбку.

– Votre français est charmant, madame… mais c’est un anglais bien déguisé. ("Ваш французский очарователен, мадам… но это хорошо замаскированный английский.")

Он начал с чтения. Я произносила отрывки из стихов Рабле и Маро. Он останавливал меня на каждом втором слове, поправляя произношение:

– Non, non! La bouche – souple! Comme si вы пробуете клубнику в вине, а не картошку с солью! – укорял он, щёлкая пальцами.

Потом были устойчивые выражения – идиомы, которыми пестрил французский двор: tirer les ficelles, faire mine de rien, entre chien et loup. Их надо было не просто запомнить, а научиться произносить с интонацией, как будто они родились на кончике языка.

Урок закончился спустя два часа. Я была измотана, но чувствовала, как голос, интонация, движения становятся тоньше, мягче. Я постепенно превращалась в женщину, способную говорить с французским королём на его языке – и словами, и телом. Как хорошо, что к нам в бордель приходили не только англичане но и французы, я могла на нём разговаривать спокойно.

После короткого отдыха Джеймс отвёл меня в южную оранжерею. Я никогда раньше не была там – это было почти скрытое место, с плетёными арками, стеклянным потолком и цитрусовыми деревьями в кадках. В воздухе стоял запах роз, лемонграсса и горького апельсина.

Там уже ждали две дамы – обе в тёмных платьях, со шляпками, перчатками и улыбками, которые казались одновременно любезными и хищными. Их представили как мадам Элоиза и мадам Катрин – вдовы французских торговцев, давно осевшие в Лондоне. Они говорили только по-французски и с удовольствием.

Разговор начался мягко – о погоде, лондонском воздухе, платьях, причёсках. Но затем перешёл в тонкую игру:

– Et dites-moi, madame, vous avez ce regard… très royal. Est-ce naturel ? Ou est-ce que vous l’avez volé à quelqu’un de plus dangereux ? ("Скажите, мадам, у вас такой… королевский взгляд. Это природное? Или вы украли его у кого-то более опасного?")

Я улыбалась, парировала, отвечала вопросом на вопрос, и вскоре смеялась с ними почти по-настоящему. Но всё это была репетиция – вежливый фехтовальный поединок. Каждое слово, каждая улыбка должна были стать оружием, когда начнётся настоящая игра.

– Ludovic n’aime pas les poupées silencieuses, – сказала мадам Катрин. – Faites-le rire… ou taisez-vous pour toujours. ("Людовику не нравятся молчаливые куклы. Заставьте его смеяться… или молчите навсегда.")

Вечером, уже затемно, меня снова вызвали к королю. В этот раз приём был непринуждённым: он сидел без мантии, в расшитой рубашке, с книгой в руках. Джеймс тихо вышел, и мы остались вдвоём.

– Устали? – спросила я.

Он усмехнулся:

– Устал быть королём. Но не устаю быть стратегом. Садись.

На столе лежали отчёты – он перебирал пергаменты, время от времени делая пометки.

– Завтра прибудут первые посланники Людовика, – сказал он. – Присмотрись. Не спрашивай – наблюдай.

Затем он повернулся ко мне как к союзнику.

– Маргарет, ты должна стать для Людовика зеркалом. Не сопротивляйся – принимай, запоминай, отражай. Пусть он видит в тебе свою силу, свою слабость, свои мечты. Пусть доверится. Только тогда мы узнаем, зачем он приехал на самом деле.

Впервые я поняла, насколько эта роль сложнее, чем кажется. Это не был маскарад. Это была интеллектуальная война – и я была оружием, тщательно отточенным и отполированным, чтобы блестеть, но резать.

День четвёртый – Тайная переписка

Утро началось не с уроков, не с прогулок, а с бумаги, чернил и полной тишины.

Меня проводили в личный кабинет короля – не в зал для приёмов, не в библиотеку, а в маленькую комнату за двумя дверями и гобеленом с изображением Святого Георгия. Там пахло воском, старыми пергаментами и жареным кедровым деревом. На массивном столе лежали три чернильницы: чёрная, зелёная и тёмно-бордовая, каждая с пером рядом. Бумага – тонкая, почти прозрачная, как шелк. Рядом – сургуч, серебряная печать с лилиями и резной нож.

Король сидел в кресле с высокими подлокотниками. У него был тот усталый, но сосредоточенный вид, который я уже узнавала: он собирался доверить нечто важное.

– Маргарет, – сказал он спокойно, – сегодня ты будешь моей рукой.

Я села за стол, перо в руке дрожало чуть заметно, но я сделала вид, что этого не замечаю. Он начал диктовать:

“К Его Светлости, герцогу Савойскому. Сердечно приветствую Вас и благодарю за внимание, проявленное к нашим людям на границе. Пусть уверенность и уважение укрепят нашу взаимную волю к миру. Мы готовы сделать следующий шаг – в союзе, в браке или в доверии. Остаюсь с наилучшими пожеланиями…”

Его голос был низким, отчётливым, в нем не было ни эмоций, ни сомнений – только расчёт. Я записывала быстро, мой почерк был ровным, выверенным. Затем следовало письмо к английскому послу в Париже. Оно было иное – гораздо тоньше, с аллюзиями, двусмысленностями:

“…Полагаю, что Его Величество Людовик пожелает говорить не только о погоде. Если дождь польёт слишком сильно, мы предоставим ему зонт – обязательно красивый, но с острыми краями…”