Яр Кремень – Кровавая жатва (страница 1)

Яр Кремень

Кровавая жатва

ПРОЛОГ

Глава П-1: «Пепел во рту»

Он выполз из-под обломков не потому, что хотел жить. Просто мусор давил на спину, а спина болела. Боль была привычной — как дыхание, как запах крови, въевшийся в ноздри настолько, что чистый воздух казался чужим.

Алекс перевернулся на спину. Небо над ним напоминало старую бетонную плиту — серую, треснутую, мёртвую. Одно веко залипло от тёплой липкой слизи. Он провёл клешнёй по лицу, сдирая корку.

— Кххх… — попытался сказать. Вместо голоса вырвался хрип — влажный, с кусочками того, что когда-то было лёгкими.

Он сел. Мир качнулся, как палуба корабля во время шторма. Вокруг лежали руины. Стена, разнесённая взрывом, превратилась в груду бетонной крошки, арматуры и того, что раньше было телами. Скарабеи, люди, мутанты — всё перемешалось в едином фарше. Алекс вдохнул и понял: пахнет только одним — смертью. Не горелой плотью, не кровью, не формалином. Просто смертью. Тем специфическим, ни с чем не сравнимым запахом, когда мир вокруг больше не живой.

В голове было тихо.

Сначала он не понял. Привык к шёпоту, к скрипучему голосу, к бесконечным комментариям, советам, угрозам. Клещер всегда был там. Даже когда молчал — чувствовалось его присутствие, тяжёлое, липкое, как дешёвый дым.

— Клещер? — позвал Алекс.

Ничего.

— Эй, гнида. Ты где?

Тишина давила на барабанные перепонки. Он замер, прислушиваясь к себе. Ни голосов, ни эха, ни привычного гула в затылке. Только пустота — такая огромная, что у неё, казалось, был собственный вес.

Он попытался вызвать друга мысленно, как делал это тысячи раз. Представил его вечно ухмыляющуюся рожу, прищуренные глаза, грязные клыки. Ничего.

— Ты не имеешь права сдыхать, уёбок. Ты же обещал, что мы сгниём вместе.

Слова повисли в воздухе. Ветер не шевелил обломки.

Алекс опустил голову. Клешни дрожали. Он посмотрел на свои руки — хитин потрескался, из трещин сочилась сукровица, но раны уже начинали затягиваться. Регенерация работала. Значит, организм ещё жив. Значит, он ещё жив. А Клещер…

Он начал разгребать обломки. Сначала медленно, потом быстрее, срывая когти, раздирая хитин. Он выдёргивал куски бетона, отбрасывал их в сторону, искал, искал, искал.

— Ты не мог сдохнуть, — бормотал он, поднимая очередную плиту. — Гниды живучие. Ты говорил, что переживёшь всех. Что я сдохну первым, а ты будешь хохотать над моим трупом. Где твой хохот, сука?

Плита упала, подняв облако пыли. Алекс закашлялся, вытер лицо клешнёй и продолжил.

Он нашёл его под самой большой грудой. Скарабеи умирали, падая друг на друга, создавая живую броню. Клещер оказался в самом низу. Его тело — то, что от него осталось — было обуглено дочерна. Хитин оплавился и спекся в однородную корку, напоминающую шлак. Конечности оторваны. Голова… головы почти не было. Только оскаленная челюсть и один глаз, выжженный, но всё ещё смотрящий.

«Ну привет, закуска», — никогда больше не скажет Клещер.

Алекс замер. Смотрел на останки друга, и внутри него что-то ломалось. Не сердце — сердца у него уже не было. Не хитин — он треснул ещё в бою. Что-то другое. Та последняя ниточка, что связывала его с чем-то, кроме голода и ярости.

Он попытался крикнуть. Из горла вырвался низкий протяжный рык раненого зверя. Звук утонул в тишине — даже если бы кто-то был рядом, всё равно не услышал бы.

Алекс упал на колени перед телом Клещера. Клешни бессильно опустились.

— Ты врал? — прошептал он. — Всё это время ты врал?

Клещер не ответил. Его выжженный глаз смотрел в никуда.

Алекс не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы, дни — время потеряло смысл. Он сидел рядом с телом друга, смотрел на дым, поднимавшийся над руинами, и не мог пошевелиться.

Он проверил мутации. Термокрылья — одно сломано. Электричество — аккумуляторы почти разряжены. Эхолокация — цела. Ядовитые жвала — готовы. Хитин — треснул, но держит. Регенерация — затянула самые глубокие раны.

Тело работало. Внутри — пустота, но пустота эта была не спокойной — она требовала заполнения.

— Если бы ты не полез вперёд… — начал он и не закончил. Потому что не было «если бы». Клещер всегда лез вперёд. Прикрывал его. Был там, где больнее, где страшнее, где жратва вкуснее. Просто в этот раз не повезло.

— Ты идиот, — прошептал Алекс. — Самоуверенный ёбаный идиот.

Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Огляделся. Вокруг — мёртвый город. Вернее, то, что от него осталось. Стены лежали в руинах. Люди превратились в удобрение. Скарабеи теперь сами стали жратвой для тех, кто придёт сюда завтра.

Алекс наклонился, поднял тело Клещера. Оно было лёгким — обугленная плоть почти ничего не весила. Он прижал её к груди, туда, где когда-то было сердце. И пошёл.

Он нёс его через руины, переступая через трупы, обломки, собственное прошлое. Ноги сами вынесли его на площадку между двумя уцелевшими стенами. Раньше здесь, наверное, был двор. Или сквер. Или просто пустырь, где люди выбрасывали мусор. Теперь — относительно чисто: ни трупов, ни крови, только пыль и пепел.

Алекс опустил тело на землю. Посмотрел на него. Обугленный кусок плоти, который час назад был единственным другом.

— Ты знаешь, я ведь тебя ненавидел вначале, — сказал он. — Когда ты поселился в моей башке, я хотел тебя выжечь. Думал, сойду с ума. А потом привык. Ты стал частью меня.

Он сел рядом.

— Ты был гнидой, Клещер. Воровал мою жратву, подкалывал в самый неподходящий момент, никогда не давал покоя. Но ты был моей гнидой. И я буду скучать, сука.

Он замолчал. В голове по-прежнему пусто.

— Ладно. Пора.

Клещер при жизни ненавидел землю. Говорил, в ней водятся черви, а черви — не жратва, а недоразумение. Он хотел огня. «Если сдохну, сожги меня. Чтобы я стал дымом. Дым везде. Я буду в каждом твоём вдохе, закуска. Так что не расслабляйся».

Алекс усмехнулся. Клещер даже в смерти умудрялся шутить.

Он начал собирать топливо. Обломки дерева, сухие ветки, куски пластика. Всё, что могло гореть, складывал в кучу аккуратно — крест-накрест, чтобы воздух проходил, чтобы огонь разгорался быстро и жарко.

Рядом лежали трупы врагов. Скарабеи — твари, которых он ненавидел. Люди — те, кем он когда-то был. Те, кто стрелял в него, кто хотел его смерти.

— Вы послужите ему, — сказал Алекс. — Это меньшее, что вы можете сделать.

Он подтащил несколько тел к костру. Разорвал их на части, чтобы горели быстрее. Кровь брызнула, забрызгала хитин. Алекс не обратил внимания. Кровь была везде. Она давно перестала его волновать.

Когда костёр был готов, Алекс положил тело Клещера на самый верх.

— Ну что, брат. Прощай.

Он щёлкнул пальцами — из кончиков выскочила искра. Костёр вспыхнул мгновенно. Пламя взметнулось вверх, лизнуло тело Клещера, обняло его, как старого друга.

Алекс смотрел, как горит огонь. Как пламя пожирает плоть, превращая её в пепел, в дым, в ничто. Он не отводил взгляда.

— Помнишь, как мы встретились? — спросил он у дыма. — Ты был таким наглым. Сразу начал командовать. А я офигел. Думал, у меня крыша поехала.

Пламя трещало, выбрасывало искры. Алекс сел на корточки, подставил руки к огню. Тепло костра было другим — живым.

— Ты научил меня жрать. Не просто жрать — получать от этого кайф. Ты научил меня не бояться. «Страх — это когда жрать нечего. А если есть что — насрать». Я запомнил.

Он замолчал.

— А ещё ты научил меня быть одиноким. Звучит как хуйня, но это правда. Когда ты был в моей башке, я никогда не был один. Даже когда вокруг были только трупы. А теперь я один по-настоящему. И мне страшно.

Он вытер лицо клешнёй — едкая жидкость. Он не плакал. Просто из глаз текло.

— Ты был гнидой, уёбком, психом, — сказал он, повышая голос, чтобы перекричать треск огня. — Ты бесил меня, доводил до бешенства, заставлял делать то, что я не хотел. Но ты был моим другом. Единственным. Спи спокойно, засранец.

Он встал, вытянулся по стойке смирно. Отдал честь. Не потому, что Клещер этого заслуживал. А потому, что так надо было. Для него самого.

Костёр прогорел не сразу. Алекс сидел рядом, смотрел, как пламя умирает, как угли тлеют, превращаясь в пепел. Когда огонь почти погас, он подошёл, нагнулся и собрал пепел в ладони. Пепел был тёплым, серым, с мелкими чёрными вкраплениями.

— Теперь ты всегда со мной.

Он смешал пепел с землёй и втер в свой хитин. В грудь, туда, где когда-то билось сердце. Прямо в трещины, в раны, в шрамы. Он втирал, пока боль не стала невыносимой. Пока земля и пепел не смешались с его кровью.

— Теперь ты во мне, — прошептал он. — Как и хотел.

Он сел на землю, прислонился спиной к стене. Посмотрел на небо — серое, чёрное, небывалое.

— И что теперь? — спросил он у пустоты.