Яр Кремень – Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА» (страница 2)

Но перед глазами ещё всплыли руны на стенах храма. Серебряные. Пульсирующие. И алтарь из чёрного камня.

А на алтаре — кинжал.

Глава 2. Храм под шатром

Тьма не была пустой. Она давила, обволакивала, просачивалась сквозь веки.

Я лежал на чём-то твёрдом и холодном. Камень. Шершавый, с острыми краями, впивавшимися в спину сквозь рваную куртку. Влажность оседала на хитиновых пластинах предплечий, смешиваясь с запёкшейся кровью. Где-то капала вода — глухой, мерный звук, как удары сердца замедленного зверя.

Я попытался вдохнуть глубже — и закашлял. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным пылью и ржавчиной. Пахло так, словно здесь никто не ступал десятилетиями. Или веками. Под языком — привкус старого металла и горечи. Я сплюнул. В слюне была кровь.

Правое крыло отзывалось тупой пульсацией при каждом движении. Сломано, но не отвалилось. Левое, кажется, цело, хотя перепонка порвана в двух местах. Руки слушались. Ноги тоже, хотя левая ступня затекла, и в пальцах кололо.

*ЗДОРОВЬЕ: 142/400*

Я сел, опираясь на стену. Камни под пальцами были гладкими, но покрытыми странными выбоинами — царапинами, линиями, дугами. Я провёл по ним кончиками пальцев. Нащупал углубления, бороздки. Не просто трещины. Руны.

Они тянулись от пола до потолка, переплетались в причудливые узоры — спирали, треугольники, фигуры, которых я никогда не видел. Некоторые светились слабым голубоватым свечением. Откликались на моё присутствие.

Я коснулся ближайшей. Кожа ощутила холод. А внутри что-то отозвалось глухим резонансом — будто камень был живым. Или будто в нём спала память, которая теперь просыпалась.

«Храм», — понял я. — «Забытый храм».

Отец говорил, что такие места прятали под землёй после Разрыва, чтобы эхо не вырвалось наружу. В них хранили артефакты, которые могли уничтожить мир или спасти.

Я огляделся. Комната оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. Света не было, но глаза привыкли к темноте — мутация давала слабое эфирное зрение. Контуры предметов расплывались, но были различимы. Камни, углы, алтарь в центре.

Глыба тёмного, почти чёрного камня, отполированная до блеска. На ней — кинжал. Длиной с локоть, с прямым клинком из металла, которого я никогда не видел. Не сталь, не эфирит, не кость. Он пульсировал слабым светом — не голубым, как руны, а серебристым, живым, как луна в безоблачную ночь.

Я сделал шаг к алтарю. Кинжал словно потянулся ко мне. Не физически — эфирно. Я чувствовал, как клинок касается моего сознания, гладит, зовёт. Замер. Не мог отвести взгляд от лезвия. Внутри что-то тянуло, звало, шептало на грани слышимого.

Не голос. Ощущение. Словно сам камень говорил со мной.

«Возьми. Возьми, и ты узнаешь. Возьми, и ты станешь сильнее. Возьми, и ты сможешь защитить тех, кого любишь».

Я знал, что это обман. Любая сила требует платы. Но я уже заплатил? Нет, не заплатил — пока нет. Но потеряю. Обязательно потеряю, если коснусь.

Сверху, сквозь каменный потолок, донеслись глухие удары. Орден обыскивал шатёр. Топот сапог, скрежет отодвигаемых ящиков, приглушённые крики. Если орден найдёт этот храм, они заберут кинжал. Используют для своих тёмных ритуалов. Убьют стаю. Убьют Заряну.

Я протянул руку. Пальцы-когти дрожали. Хитин скрипел в суставах. Коснулся лезвия — сначала подушечкой указательного пальца, потом всей ладонью.

Мир взорвался серебром.

Холод побежал по пальцам, запястьям, выше — к локтям, плечам, к позвоночнику. Следом — жар. Контраст перехватил дыхание, глаза заслезились. Вены на руках вспыхнули ярко-голубым. Тени на стенах закружились в бешеном хороводе.

Я перестал быть собой.

Он стоял на холме. Ветер — тёплый, сухой, пахнущий полынью и кровью — трепал длинные волосы. Вокруг — тела. Много тел. Свои? Чужие? Он не знал. В руке — тот самый кинжал. Чёрный, тяжёлый, горячий, будто только что вынутый из горна. Кровь стекала с лезвия, капала на траву.

Враги бежали. Он смотрел им вслед, но не чувствовал радости. Только пустоту. Бездонную, холодную, как космос.

Он попытался вспомнить своё имя. Не смог. Оно исчезло, растворилось, оставив после себя лишь тупую боль в затылке.

Попытался вспомнить, зачем пришёл на этот холм. Не смог. Только смутное знание — он должен был победить. И победил.

Попытался вспомнить лицо женщины, которая ждала его дома. Тёплое пятно, улыбка без черт, голос без тембра. Она была. Он знал. Но не помнил.

Боль одиночества сжала сердце. Он стоял на холме, сжимая кинжал, и ветер выл над пустошью. Он был один. Совсем один.

Видение дрогнуло, распалось на сотню осколков, осыпалось. Всё потемнело.

А потом пришло другое — яркое, тёплое, такое родное, что захотелось плакать.

Деревянный дом. Бревенчатые стены, в щелях — мох. Печь потрескивает. Запах блинов и топлёного масла — густой, кружащий голову. Женщина в белом платке у печи, переворачивает блин длинной деревянной лопаткой. Она обернулась, улыбнулась — лицо расплывалось, как картина под дождём.

Но я знал: мать. Просто знал, всем нутром.

«Сынок, ты у меня самый лучший».

Она протягивает блин на тарелке. Дымящийся, румяный, с маслом. Я хочу взять, тяну руку — и не могу. Пальцы проходят сквозь тарелку, сквозь блин, сквозь её пальцы. Я не здесь. Я в воспоминании. Наблюдатель.

Потом — эфирный взрыв. Стены трескаются, из щелей бьёт фиолетовый свет. Пол проваливается. Женщина кричит беззвучно, открыв рот, выгнув спину. Она толкает ребёнка в подвал — мальчика лет пяти, с испуганными глазами.

Я понимаю: это я. Тот самый мальчик.

Люк закрывается. Темнота. Удар. Крик матери обрывается.

Тишина.

И голос учёного — холодный, с металлическим эхом, которого я никогда не слышал:

«Образец номер восемьдесят девять. Память загружена. Присвоено имя — Артём».

Я дёрнулся, как от удара током. Судорога прошла по телу — от пальцев ног до макушки. Открыл глаза. Мир плыл, распадался на цветные пятна.

Я стоял на коленях перед алтарём. Кинжал выпал из рук, лежал на камне. Вены на предплечьях горели голубым светом — пульсировали в такт сердцу. Раньше они только светились. Теперь жгли изнутри, больно, жарко. Будто кровь закипела.

Эри жалобно мяукал где-то рядом, тыкался носом в колено.

МУТАЦИЯ: эфирные вены (ранг 1)

Я попытался вспомнить лицо матери — то, которое видел в видении. Высокие скулы, тёмные волосы, улыбку. Ничего. Только белое пятно. Пустота, зияющая в черепе, как свежая рана.

Я знал, что у меня была мать. Знал, что она пекла блины. Знал, что она погибла при Разрыве. Но как она выглядела?

Закрыл глаза, напряг память до звона в ушах, до боли в висках. Ничего. Холодная пустота. Вместо лица матери — запах полыни и крови из первого видения. Чужой. Чужая боль. Чужие годы.

Я попытался вдохнуть носом. Пыль, сырость, камень, запах моей собственной крови. Ничего больше. Вдохнул снова — резко, глубоко, шумно, как делал в детстве, когда мать звала к столу. Пустота. Холодная, липкая, как паутина на лице в тёмном подвале.

Попытался представить тот запах. Тёплый, сладкий, с маслом. Закрыл глаза. Кухня, печь, женщина у плиты. Лица нет. Запаха нет. Только знание: «было что-то». Блины. Слово помнил. Но не запах.

ЗАБЫТО: запах маминых блинов

Строка всплыла перед глазами, повисла на несколько секунд, медленно растаяла, оставив горькое послевкусие.

Я сжал кулаки. Когти впились в ладони, проткнули хитин — выступила кровь, потекла между пальцев, закапала на каменный пол. Я не почувствовал боли. Только пустоту. Ледяную, звенящую.

Я забыл. Обменял детство на светящиеся вены.

Эри подошёл, потёрся о колено. Я не пошевелился. Котёнок лизнул мою руку — шершавый язык скользнул по хитину, потом по ранке. Я вздрогнул, но не от боли. От его тепла.

Вены на руках пульсировали всё ещё ярко. Но внутри что-то успокаивалось — не боль, не страх, а сам факт потери. Я только что заплатил за силу. И понял, что это не последняя плата.

Сверху снова донеслись голоса. Глава ордена — спокойный, командный:

— Спускаемся! Взять его живым!

Заскрежетали верёвки, застучали сапоги по камню.

Я поднял кинжал, заткнул за пояс. Подхватил Эри, посадил на плечо. Котёнок вцепился когтями в ткань, замер.

Время вышло.

Я посмотрел на руки. Вены светились. Сила была внутри, но она требовала нового касания, нового шага. Я пока не знал, как её использовать. Знал только, что заплатил за неё.

Я заплатил. И буду пользоваться.

В дальнем конце храма темнел узкий проход — туда, где пахло сыростью и, кажется, свободой. Я шагнул к нему.