Яр Кремень – Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА» (страница 17)

«Тогда иди. Я покажу путь».

Я встал, подошёл к Заряне, поправил плащ. Эри открыл один глаз, посмотрел на меня.

— Скоро вернусь, — сказал я коту.

Он мяукнул, закрыл глаз.

Я должен идти один. Они не поймут. Им не нужно знать, во что я превращаюсь.

Артём шагнул в пепел. За спиной остался дым лагеря ордена. Впереди ждали эфирные бури — и, может быть, покой.

*ЗДОРОВЬЕ: 28/400*

КНИГА 2 - Перчатки памяти предков.

Глава 1. Пепел и следы

Пустошь встречала запахом гари и прелой листвы. Три дня минуло с тех пор, как мы вышли из эфирного марева. Три дня, как за спиной остался лагерь ордена, три дня, как Заряна проснулась белой как мел и не проронила ни слова о том, что отдала. Её волосы, ещё недавно тёмные с редкой сединой, теперь свисали спутанными прядями — безжизненные, посечённые на концах. Она не смотрелась в осколки зеркала, которые иногда попадались на дороге. Я тоже не предлагал.

Я шёл первым, вжимая когти в рыхлую землю. Хитин на пальцах скреб по камням, оставляя тонкие белые царапины. Слева, опираясь на кривую палку, брела Заряна. Её пальцы сжимали дерево так сильно, что костяшки побелели. Каждые сто шагов она останавливалась, переводила дыхание, потом снова двигалась. Ни разу не пожаловалась. Только сжимала мою руку сильнее, когда ноги начинали подкашиваться.

Эри бежал впереди, высунув розовый язык. Маленькие лапы утопали в пыли. Его огненные глаза в сером утреннем свете казались двумя угольками. Иногда он оглядывался — проверял, не отстали ли мы. Потом снова нырял вперёд, обнюхивал камни, чихал от пыли.

За нами тянулись остатки стаи. Еремей — хромой старик с арбалетом за спиной — замыкал колонну. Его левая нога волочилась, но он не жаловался. Только матерился тихо, когда камень попадал под стопу. Женщина с ребёнком тащила узел с тряпками. Мальчик лет трёх спал у неё на руках, прижавшись щекой к впалой груди. Она то и дело поправляла тряпицу, укрывавшую его голову от ветра. Молодой парень — Лёха, бывший жонглёр — волочил перевязанную руку. Его пальцы скрючились, и он смотрел только под ноги. Всего нас осталось одиннадцать. Цирк «Скиф» сгорел. Кость, Лика, Хмырь остались в ущелье. Я вырыл им могилы когтями, потому что лопаты не было. Земля была мёрзлой, хитин на пальцах треснул, кровь смешалась с глиной. Не помню, что говорил. Наверное, ничего. Заряна шептала над каждым телом — коротко, по-своему, по-ведьмовски. После этого она побледнела ещё сильнее.

К полудню небо затянули тучи. Серые, низкие, тяжёлые. Влажность оседала на хитине предплечий, смешивалась с засохшей кровью, скатывалась мелкими каплями. Воздух пах озоном — далёкая эфирная буря бродила где-то на юге. Иногда ветер доносил сладковатую вонь горелой земли.

«Смотри на следы», — шепнула Морана.

Я остановился, прикрыл глаза. Вены на руках запульсировали — голубые нити под хитином засветились ярче. Я сосредоточился, как учила Морана: отключить зрение, переключиться на эхо-потоки. Сначала темнота. Потом мир перед внутренним взором сменил окраску. Земля стала фиолетовой, плотной. Камни — синими, с прожилками. Растения — тускло-зелёными, почти чёрными. А впереди, в ста шагах, горело оранжевое пятно. Яркое, пульсирующее.

*МУТАЦИЯ: эхо-зрение (ранг 3)*

Два дня назад Морана научила меня этому. Мы наткнулись на старого бродягу, умершего у дороги. Он лежал лицом в песок, вокруг него воздух дрожал — эхо ещё не рассеялось. Я не крал его память. Только посмотрел. И увидел, как он шёл, где падал, где пил в последний раз. Потом видение погасло, оставив боль в висках.

«Тот след свежий, — Морана указала на оранжевое. — Животное. Крупное. Не приближайся».

— Эри, ко мне. Кот подбежал, встал у ноги, прижал уши. Шерсть на загривке встала дыбом. Ноздри раздувались — он тоже чуял.

Мы обошли опасное место по дуге, через рощу кривых берёз. Кора на стволах была содрана — кто-то точил когти. Глубокие борозды уходили вверх, выше моего роста. Тварь была крупной — метра два в холке. Не медведь: медведи в пустошах не водятся. Эфирная тварь.

Заряна шла молча, только иногда поглядывала на царапины. Её лицо оставалось спокойным, но я видел, как она прижимает к себе узелок с травами — единственное, что осталось от наставницы.

К вечеру Заряна села на камень и не встала. Я подал знак Еремею: привал. Люди попадали на землю, кто-то достал флягу, кто-то просто лёг, закрыв глаза. Женщина с ребёнком опустилась на корточки, прижала малыша к груди, зашептала что-то ласковое.

Я опустился рядом с Заряной, взял её руки в свои. Пальцы холодные, тонкие, с обломанными ногтями.

— Я могу идти, — сказала она тихо. — Не останавливайся из-за меня.

— Мы идём вместе.

— Ты потеряешь время.

— Орден не пройдёт через бури. Мы прошли. Они — нет.

Заряна покачала головой. Белые волосы зашевелились, посыпалась мелкая пыль. Где-то в прядях запуталась сухая травинка.

— Я чувствую себя пустой, — её голос дрогнул впервые за три дня. — Раньше я слышала память тела. Каждый шрам рассказывал историю. Каждая мозоль — о работе. А теперь тишина. Иногда мне кажется, что я стала стеклянной. Меня видно, но внутри ничего нет. Ни шороха, ни тепла, ни боли. Пустота.

Она говорила ровно, без слёз, без надрыва. Как человек, который уже переплакал всё, что можно. Это было страшнее крика.

Я полез в карман. Пальцы нащупали холодный металл. Гайка. Ржавая, прогоревшая, с резьбой, стёртой до гладкости. Эри принёс её из груды обломков. Кот положил гайку к моим ногам и смотрел выжидающе.

Я сжал её в кулаке. Металл холодил ладонь, но внутри разливалось тепло — воспоминание о том, что когда-то у моего отца была такая же. Он держал её в пальцах, когда учил меня закручивать гайки. Я не помнил его лица, не помнил голоса. Но помнил это — тепло, которое не имело отношения к температуре металла.

— У меня тоже ничего нет, — сказал я. — Лица матери. Запаха её блинов. Первого шага по канату. Всё это ушло. Но я помню, что это было. Не как — помню, что было. И ты помнишь.

Заряна посмотрела мне в глаза. В глубине мелькнули золотые искры — последнее, что осталось от её силы. Маленькие, тусклые.

— А если я забуду тебя?

— Я буду напоминать.

Она не ответила. Только придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Волосы пахли полынью и дымом — этот запах въелся намертво, его не могли выветрить ни ветер, ни пыль. Я обнял её, стараясь не задеть крыльями. Левое крыло ещё болело там, где жало скорпиона пропороло перепонку. Остался грубый багровый шрам. Правое срослось криво после топора Главы — кость торчала под неестественным углом, и я не мог сложить его до конца. Оно всегда чуть заметно топорщилось под курткой.

Эри подошёл, лёг у ног, зажмурился.

Ночь опустилась синей, прозрачной. Звёзды пробивались сквозь прорехи в тучах — редкие, бледные. Луна скрылась за гребнем скалы, и в её свете камни казались остывшими углями.

Я разжёг костёр пирокинезом. Пальцы нагрелись, из кончиков вырвались мелкие искры — голубоватые, шипящие. Жар пошёл от руки, сухая трава вспыхнула мгновенно, обдала лицо запахом гари и тепла. Пламя поднялось выше колена, осветило усталые лица.

Женщина с ребёнком запела колыбельную — тихо, надорванно, сбиваясь на полуслове. Лёха дремал, прислонившись к камню, его голова то и дело падала на грудь. Еремей сидел чуть поодаль, чистил арбалет. Старые пальцы двигались медленно, привычно.

Я сел на край света, положив руку на кинжал. Клинок пульсировал серебристым светом — слабо, едва заметно, но я чувствовал его биение, как второе сердце.

Морана заговорила, когда все утихли. Её голос звучал в затылке — тихо, вкрадчиво.

«Ты слышишь их?»

Я прислушался. Дыхание. Храп. Всхлипы ребёнка во сне. Шелест травы. Треск углей.

«Они слабы. Трое не дойдут до рассвета, если не дать им сил. Лёха начинает лихорадить. Женщина почти не спала три дня. Еремей хромает так, что к утру нога распухнет. Ты можешь украсть эхо у любого из них. Крупицу. Они не заметят — проснутся просто чуть более пустыми. А ты станешь сильнее. Сможешь нести Заряну, если упадёт».

Я сжал кулак. Когти впились в ладонь — четыре острых конца проткнули хитин, выступила кровь. Тёплая, липкая, потекла между пальцев. Боль отрезвила.

— Нет.

«Почему? Они чужие. Ты их не знаешь. Ты даже имён их не помнишь. Лёха — он жонглировал пятью шарами. А теперь его пальцы скрючились, и он никогда больше не подбросит даже один. Ты можешь взять его боль».

— Потому что если я начну красть у своих, то перестану быть собой. Я ворую у мёртвых, у врагов, у тех, кто уже не чувствует. Но не у живых, которые смотрят на меня и верят.

«Ты уже не тот, кем был. Твоя память о матери стёрта. Запах блинов исчез. Первый шаг по канату — ты не помнишь, как отец держал тебя за пояс. Ты становишься пустым. Но пустота — это ёмкость. Наполни её чужим эхом».

— Я не заплачу за силу теми, кто идёт рядом. Это не сделка. Это предательство.

Морана замолчала. Холодок в затылке остался, но она не спорила. Впервые за три дня.

Заряна спала, прижавшись к моему плечу. Её дыхание было ровным, но иногда прерывалось — она вздрагивала, сжимала пальцы на моём рукаве, что-то шептала. Я не разбирал слов. Может быть, молитвы. Может быть, имена тех, кого уже нет.

Эри подошёл, лёг у ног, замурлыкал. Глубоко, громко, настойчиво. Вибрация разливалась по земле, поднималась по костям, успокаивала боль в крыльях.