Яр Кремень – Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА» (страница 18)

Я смотрел на звёзды. Мы шли на юг, туда, где, по слухам, укрывались ведьмовские круги. Еремей рассказывал, что в Уральских руинах, среди обломков старых городов, ведьмы спрятали свои тайники. Там Заряна могла восстановить силы. Там можно было найти убежище для стаи. Но путь был долгим. Неделя, если повезёт. Две, если нет.

Утром я проснулся от запаха озона. Резкого, электрического, будто кто-то разорвал ткань мира. Эри стоял на камне, шерсть дыбом, глаза горят красным. Он смотрел на восток, уши прижаты, хвост трубой. Из горла вырывалось низкое, глухое рычание.

Я вскочил. Кинжал сам прыгнул в руку. Вены на предплечьях вспыхнули голубым — эхо-зрение включилось без команды. Мир перевернулся: фиолетовая земля, синие камни, чёрные растения.

На горизонте, в километре от нас, двигались три фигуры. Они не шли — скользили, низко пригибаясь к земле. Их тела переливались зелёным — гнилостным, больным светом.

Эхо-псы. Твари, которые питаются страхом. Они чуют воров эха за версту — мои светящиеся вены как маяк в ночи. Их не убить обычным оружием — сталь скользит по шкуре. Только эфир. Только чистая память, превращённая в огонь.

— Тревога! — крикнул я. — Вставайте! Псы!

Люди зашевелились. Кто-то застонал, не понимая спросонья. Кто-то схватил арбалет, но руки дрожали. Женщина с ребёнком прижала малыша к груди, замерла с открытым ртом. Еремей уже был на ногах.

Заряна открыла глаза, мгновенно собравшись.

— Что там?

— Псы. Трое. Метрах в восьмистах. Бежим.

Я схватил её за руку, потащил за собой. Эри бежал рядом, увеличиваясь на ходу — шерсть встала дыбом, когти выросли, глаза вспыхнули красным. Он уже не был котёнком. Он был маленьким, но свирепым зверем.

Мы сорвались с места. Колонна растянулась — кто-то бежал быстрее, кто-то отставал. Я слышал позади хриплое дыхание, всхлипы, мат Еремея. Но не останавливался.

Твари приближались. Слышалось влажное, хлюпающее дыхание. Запах падали и эфирной гнили ударил в нос — сладковатый, тошнотворный, от которого сворачивало желудок.

— В ущелье! — крикнул Еремей, показывая на расселину справа. Узкий проход между скалами, заросший колючим кустарником. Мы свернули. Псы не отставали. Их зелёные тела мелькали между камнями, жёлтые глаза светились голодом.

Я отпустил Заряну, развернулся. Крылья расправились сами — старые, сломанные, но ещё живые. Кости хрустнули, перепонки натянулись до предела. Боль вспыхнула в лопатках, отдалась в позвоночнике.

«Ты не умеешь с ними драться», — сказала Морана.

— Научусь.

Первый пёс прыгнул. Я ушёл вниз, пропустил его над головой. Тень скользнула по лицу, ветер ударил в крылья. Одновременно я ударил правым крылом — костью, не лезвием. Кость скользнула по зелёной шкуре, высекла искры. Тварь взвизгнула, закувыркалась, приземлилась на бок, но быстро встала. На её боку осталась чёрная полоса.

Второй заходил с фланга, пригибаясь к земле. Эхо-зрение подсказало — оранжевое пятно слева, быстрое, пульсирующее. Я развернулся, выпустил искру. Голубоватый разряд ударил в морду, оставил обугленную полосу от носа до уха. Пёс заорал, отшатнулся, из пасти потекла чёрная слизь — едкая, вонючая, она шипела на камнях.

Третий вцепился мне в крыло. Челюсти сжали перепонку там, где она была тоньше всего — между второй и третьей костяными пластинами. Дёрнули. Боль обожгла спину — старая рана от топора Главы открылась, кровь потекла по лопатке, залила куртку.

Я зарычал от злости, заглушая боль. Развернулся, всадил кинжал в глаз твари. Лезвие вошло с хрустом — мягким, противным. Чёрная кровь брызнула на лицо, попала в рот — солёная, горькая, с привкусом гнили. Пёс забился, дёрнул головой, вырвал кусок перепонки, но ослабил хватку. Я выдернул клинок, отпихнул тварь ногой. Она повалилась на бок, задёргала лапами и затихла.

— Бегом! — крикнул я, вытирая лицо.

Заряна ждала у входа в расселину. Эри — уже размером с небольшую собаку — прикрывал отход, рычал на оставшихся псов. Я подхватил Заряну, почти закинул в проход. Эри прыгнул следом, сжался, снова стал котёнком — уставшим, окровавленным, но живым.

Твари не рискнули лезть в узкую щель. Они завыли — тоскливо, злобно — поскребли когтями по камню, оставив глубокие борозды, и ушли. Зелёные силуэты растаяли в утреннем тумане.

— Ты ранен, — сказала Заряна, глядя на моё крыло. Кровь капала с разорванной перепонки, стекала по спине, пропитывала куртку.

— Царапина. Идём.

Мы шли до темноты. Расселина петляла, поднималась в горы, иногда сужалась так, что приходилось пролезать боком. Крылья цеплялись за камни, и каждый раз я вздрагивал от боли. Кровь засохла на спине, стянула кожу, превратилась в корку, которая трескалась при каждом движении.

К вечеру вышли к небольшой пещере. Еремей осмотрел её — сухая, без запаха тварей. Люди попадали на землю, кто-то заплакал от усталости, кто-то просто закрыл глаза. Заряна подошла ко мне, положила ладони на крыло. Пальцы дрожали, но она начала шептать — тихо, прерывисто, сбиваясь на полуслове. Я не понимал слов, но чувствовал смысл — тепло разливалось по ране, затягивало края, успокаивало боль. Не так быстро, как раньше. Не так глубоко. Но достаточно, чтобы кровь остановилась.

— Спасибо, — сказал я.

— Я ещё могу это делать. — Она устало опустила руки. — Не так хорошо, как раньше. Но могу.

Она улыбнулась — устало, уголками губ. В глазах мелькнули золотые искры.

Я сел у входа, сжимая кинжал. Эри свернулся на коленях, замурлыкал. Тёплый бок прижался к животу, вибрация разливалась по телу, выгоняла холод. За спиной затихали голоса. Кто-то молился, кто-то просто молчал. Женщина с ребёнком кормила малыша последним сухарём — размачивала его в воде, давала по кусочку.

Заряна вышла, села рядом. Её белые волосы свисали спутанными прядями, закрывали половину лица.

— Сколько нам ещё идти?

— До ведьмовского круга — неделя, если повезёт. Еремей говорил, что они прячутся в Уральских руинах. Там, где старые бункеры.

— А если нет?

— Тогда дольше.

Она помолчала.

— Я боюсь, что стану обузой. Что ты бросишь меня, когда поймёшь, что я больше не могу лечить. Не могу защищать. Только идти и дышать.

— Не брошу.

— Откуда ты знаешь?

Я поднял руку, показал ей гайку.

— У меня нет лица матери. Нет запаха её блинов. Нет первого шага по канату. Я не помню, как отец держал меня за пояс. Не помню, как кричала мать, когда начался Разрыв. Но есть эта гайка. И есть ты. Этого достаточно.

Заряна не ответила. Только придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Волосы пахли полынью и дымом. Мы сидели в тишине, слушая ветер. Эри мурлыкал, его тепло разливалось по коленям.

Где-то далеко, на юге, мерцали огни. Может быть, костры. Может быть, звёзды.

Я не спал. Смотрел в темноту, держа руку на кинжале. Вдруг на краю слуха — топот копыт. Много копыт. Ритмичный, тяжёлый, как удар кузнечного молота. Копыта били по камням, высекали искры.

Я вскочил. Эри зашипел, шерсть дыбом, глаза загорелись красным. Кот прыгнул на камень, встал в стойку.

— Заряна, тихо.

Она замерла.

Я выглянул из пещеры. Внизу, в долине, двигались огни — факелы. Десятки факелов. Они плыли по дну ущелья, как светлячки в ночи — медленно, неотвратимо. Всадники. Чёрные силуэты на мутировавших лошадях. Животные были крупнее обычных — с горящими глазами, с хитиновыми наростами на ногах.

Но это был не орден. Я не чувствовал амулетов — ни зелёного света, ни запаха озона. Не слышал звона цепей. От них пахло травами — полынью, чабрецом, зверобоем.

«Ведьмы», — шепнула Морана. — «Или то, что от них осталось».

Первый всадник поднял факел, осветил лицо — молодая женщина с русыми волосами, заплетёнными в косу. На плече — узелок с травами. Её лошадь фыркнула, ударила копытом. Она смотрела прямо на меня. Сквозь темноту. Сквозь расстояние. Будто видела меня в эфирном свете вен.

— Эй, вор! — крикнула она. Голос звонкий, молодой, без страха. — Слезай. Мы не тронем. Если ты с Заряной.

Я сжал кинжал. Заряна подошла, встала рядом. Её пальцы легли на моё предплечье — холодные, цепкие.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.

Женщина улыбнулась. В свете факела я увидел, что у неё один глаз светится жёлтым — эфирный отклик.

— Твой круг ищет тебя три года. Мы — вестницы. Мать Ольха послала нас. Твоя наставница, Заряна. Она жива. И она ждёт тебя.

Заряна вздрогнула. Я почувствовал, как её пальцы впились в мой рукав.

— Наставница жива?

— Жива. И хочет видеть тебя. Но сначала — твоего вора. Она слышала о нём. О кинжале. О крыльях.

Всадница кивнула в мою сторону.

— Слезай. Нам есть что сказать. И не бойся — мы не орден. Мы не берём память. Мы её храним.

Факелы качнулись. Всадники ждали. Я посмотрел на Заряну. Она кивнула.

— Идём.