Яр Кремень – Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА» (страница 19)

Мы шагнули в темноту, навстречу огням. Эри бежал рядом, не отставая. За спиной осталась пещера, где спали наши люди. Впереди — что-то новое, неизвестное, пугающее. Но впервые за три дня Заряна улыбнулась не уголками губ, а по-настоящему. И этого было достаточно.

Глава 2. Тихий лог

Всадницы окружили нас полукольцом, факелы шипели в сыром воздухе. Лошади фыркали, били копытами, их глаза светились в темноте эфирным жёлтым. Я держал руку на кинжале, но не вынимал. Слишком много их. И Заряна стояла рядом, её пальцы сжимали мой рукав.

Молодая женщина с русой косой спешилась. Она была выше меня на полголовы, одета в потрёпанную куртку из грубой кожи, на поясе — несколько кожаных мешочков и связка сушёных трав. Её правый глаз светился жёлтым, как у лошадей, левый был обычным, серым. Глазное яблоко пульсировало в такт сердцу, и каждый раз, когда она моргала, жёлтый свет на секунду гас, потом вспыхивал снова.

— Я Ждана, — сказала она, подходя ближе. — Вестница круга «Тихий лог». Мать Ольха послала нас за тобой, Заряна. Три года искали.

— Мать Ольха жива? — голос Заряны дрожал, но она держалась ровно.

— Жива. Старая, злая, но жива. Она не простила тебе ухода, но обрадовалась, когда услышала, что ты жива.

Заряна опустила голову. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою куртку. Сквозь ткань ощущался холод её ладони — там, где раньше было тепло, осталась пустота.

— А он? — Ждана кивнула в мою сторону. — Вор с крыльями? Тот, кто украл эхо из храма?

— Артём, — представился я. — Механик.

— Механик? — она усмехнулась, и жёлтый глаз вспыхнул ярче. — Мать Ольха сказала, что ты опасен. Что твои вены светятся, как маяк для ордена. Что ты крадёшь память у мёртвых.

— Краду. Но не у живых.

— Пока, — она пожала плечами. — Ладно. Не здесь разговаривать. Орденские псы могли пойти по вашему следу. Едем.

Она свистнула, и одна из лошадей отделилась от строя, подошла ко мне. Животное было крупным, с хитиновыми наростами на ногах, глаза горели жёлтым. Я не умел ездить верхом.

— Не упадёшь, — сказала Ждана, заметив мою заминку. — Эти лошади чувствуют седока. Доверься.

Я вскарабкался на спину животного. Шкура подо мной была горячей, будто у зверя внутри горел огонь. Эри прыгнул следом, устроился у меня на коленях, прижался к груди — он тоже чувствовал жар. Заряне помогла другая ведьма — молчаливая, с седыми прядями в чёрных волосах. Её лицо было белым, как береста, и она не проронила ни слова за всё время.

Тронулись. Лошади шли шагом, факелы освещали каменистую тропу. Ущелье расширилось, скалы расступились, открывая звёздное небо. Где-то в темноте ухал филин, и его крик отражался от камней, множился, превращался в зловещую какофонию.

Ехали около часа. Тропа петляла между камнями, иногда пропадала вовсе, но ведьмы вели лошадей уверенно, будто знали каждый камень, каждую трещину. Воздух стал влажнее, пахло прелой листвой и грибами, а потом добавился ещё один запах — эфирный туман, сладковатый, с нотками озона.

Эри забеспокоился. Он завозился у меня на коленях, чихнул, потом прижал уши и замер, только хвост дёргался. Впереди показался туман. Серый, плотный, он клубился между скалами, закрывая проход. Ни просвета, ни края — только бесконечная стена, переливающаяся влажным серебром. Я напряг эхо-зрение — под туманом ничего не было видно, только серая пустота, будто кто-то вырезал кусок мира.

— Не бойся, — сказала Ждана, обернувшись. — Это наша защита. Эфирный туман. Чужие в нём теряют дорогу, кружат на месте до рассвета. А мы проходим.

Она вынула из мешочка горсть сухой травы, растёрла между ладонями — трава засветилась голубым. Потом бросила её в воздух, и туман расступился, открывая узкий проход. Края его были рваными, будто кто-то разорвал ткань мира. Лошади шагнули внутрь.

Мир изменился мгновенно. Вокруг клубилась серая мгла, но я видел дорогу — камни под копытами светились бледно-голубым. Воздух стал тяжёлым, каждый вдох требовал усилий. Где-то в тумане слышались голоса — далёкие, едва различимые. Они говорили на незнакомом языке, иногда смеялись, иногда плакали.

Эри прижался к моей груди, дрожал мелкой дрожью. Кот не любил эфир. Я чувствовал, как его сердечко колотится у самого моего горла.

— Долго ещё? — спросил я.

— Уже приехали, — ответила Ждана.

Туман рассеялся так же внезапно, как и сомкнулся. Сначала поредел, стал прозрачнее, потом развалился на лохмотья, и мы выехали на поляну.

Деревня пряталась в ложбине между скалами. Несколько десятков домов из чёрного дерева, крытых дранкой. Стены покрывали руны — не те, что в храме, а другие, более грубые, вырезанные прямо в дереве. Между домами висели верёвки с сушёными травами — полынь, зверобой, тысячелистник, что-то ещё с длинными фиолетовыми цветами. В центре — большой шатёр из плотной ткани, расшитой теми же рунами. Ткань была старой, прокопчённой, но руны на ней слабо светились. Вокруг шатра — костры, сушилки для трав, загоны для животных. В загоне стояли козы с длинными, как у змей, шеями и глазами навыкате.

Несколько женщин замерли при нашем появлении. Дети спрятались за юбки, только один мальчик лет пяти остался стоять, глядя на меня круглыми глазами. Он показывал пальцем на мои крылья и что-то шептал матери. Женщина прижала его к себе и унесла в дом.

В воздухе пахло дымом, травами и сладким — мёдом. В пустошах мёд был редкостью, почти роскошью.

— Слезайте, — Ждана спрыгнула с лошади. — Вы в «Тихом логу». Здесь вас не найдут. Ни орден, ни псы, ни имперские ищейки.

Я сполз с лошади, поставил Эри на землю. Кот отряхнулся, чихнул и настороженно огляделся. Шерсть на загривке встала дыбом — он не доверял этому месту.

Из шатра вышла женщина. Старая, высокая, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Волосы белые, собранные в тугой узел на затылке. В руках — посох из чёрного дерева, на конце которого пульсировал голубой камень. Камень был размером с кулак, и внутри него что-то шевелилось — тень, или дым, или живое существо, запертое в кристалле.

Она смотрела на нас без улыбки, холодно, оценивающе. Взгляд скользнул по Заряне, задержался на её белых волосах, потом переметнулся на меня, на светящиеся вены, на кинжал у пояса.

— Заряна, — сказала она глухим голосом. — Ты вернулась. Через три года. С вором.

— Мать Ольха, — Заряна сделала шаг вперёд и опустилась на колени. — Я…

— Встань, — оборвала её старуха. — Не на коленях. Ты не ученица. Ты та, кто ушла. Кто бросила круг, когда орден сжёг наше убежище. Ты сбежала.

— Я не сбежала. Меня вытащили силой. Я потеряла сознание, а когда очнулась — никого не было. Я искала вас. Три года.

— Искала? — Ольха усмехнулась. — Или пряталась в цирке у вора, лечила его людей?

— Я помогала тем, кто нуждался. Я ждала, что вы дадите знак. Никто не пришёл.

— Мы думали, ты мертва. В том пожаре погибли почти все. Пятнадцать женщин, семеро детей. Только шестеро спаслись. Мы хоронили пустые гробы, потому что тел не осталось. Ты знаешь, что это такое — хоронить пустоту?

Заряна молчала. Её плечи опустились.

— Знаю, — сказала она наконец. — Я тоже хоронила. Костя. Лику. Хмыря. У меня тоже нет их тел. Только плащи, в которых они умерли.

Старуха молчала долго, рассматривая Заряну. Потом перевела взгляд на меня.

— Ты. Встань, где стоишь. Не подходи.

Я замер.

— Твои вены светятся. Я вижу эхо внутри тебя. Чужую память. Ты крадёшь чужие жизни.

— Краду у мёртвых, — сказал я. — У тех, кто уже не чувствует.

— А если мёртвый не хочет отдавать? Что ты чувствуешь, когда забираешь его последнее воспоминание? Его последнюю мысль о семье? О ребёнке, которого он никогда не увидит?

Я не ответил. Потому что она была права — я никогда не спрашивал.

— То-то, — Ольха отвернулась. — Ждана, размести их. Вор — в дальней землянке, под замок. Я не хочу, чтобы он бродил по деревне ночью. Заряна — в доме у Клавы. Завтра поговорим.

Она ушла в шатёр, хлопнув пологом. Ткань колыхнулась, руны на мгновение вспыхнули ярче, потом погасли.

Ждана отвела нас через всю деревню. Ведьмы провожали нас взглядами — любопытными, настороженными, иногда враждебными. Я слышал шёпот: «вор», «крылатый», «эхо-крад». Кто-то сплюнул нам вслед. Эри прижимался к ногам, шипел на чужих.

— Не обращай внимания, — сказала Ждана, заметив, как мои пальцы сжались в кулаки. — Они боятся. Орден вырезал два круга за последний год. А тут появляется мутант с венами, которые светятся в темноте. Неудивительно.

— А ты не боишься?

— Я? — она усмехнулась. — Я видела страшнее. Мой круг сожгли, когда мне было пятнадцать. Я выбиралась через подземный ход, вся в крови. С тех пор я ничего не боюсь. Кроме, может быть, Матери Ольхи, когда она злится.

Она остановилась у маленькой землянки на краю деревни. Дверь из толстых досок, засов снаружи. На двери — руны, грубые, вырезанные ножом, залитые чёрным.

— Твоё жильё на ночь. Не обижайся — так надо. У нас дети. Не хочу, чтобы ты бродил во сне и крал их сны.

— Я не краду сны.

— А я не проверяла. Сиди тихо. Утром приду.

Она ушла. Я толкнул дверь — не заперто. Внутри было темно, пахло землёй и сухой травой. Я шагнул, Эри за мной. Землянка оказалась больше, чем казалось снаружи. Одна комната с низким потолком, в углу — лежанка из досок, накрытая овечьей шкурой. Стол, пара табуретов, на стенах — пучки сушёных трав. В центре стояла миска с водой и кусок хлеба. Хлеб чёрный, с отрубями.