Яр Кремень – Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА» (страница 14)

— Я согласна.

«Ты уверена? Ты не вернёшь эти воспоминания. Даже если выживете. Даже если найдёте Корону. Память не восстановить. Только создать новую».

— Он не должен умереть, — сказала она твёрдо. — Не сейчас. Не после всего, что мы прошли. Не после того, как он пришёл за мной в самое сердце ордена. Я не позволю.

«Тогда шепчи. Не останавливайся. Вспоминай самое дорогое и отдавай».

Заряна склонилась ниже. Её лоб коснулся моего затылка, седые пряди упали на лицо. Ладони снова прижались к ране, но на этот раз сильнее, почти вдавились в разорванную плоть. Шёпот изменился — стал глубже, древнее, будто из неё выходила не магия, а сама жизнь. Слова были неразборчивы, но я чувствовал их вес. Каждый слог давил на грудь, на виски, на затылок, проникал в кровь, в кости, в память.

А потом я увидел.

Не глазами — сознанием. Картинки всплывали перед внутренним взором, яркие, цветные, живые, пахнущие, звучащие. Они входили в меня, как чужие эхо, но не чужие — теперь мои. Заряна отдавала их мне.

*Лес. Поляна, залитая солнцем. Пахнет разнотравьем — чабрецом, полынью, мятой. Бабочки летают над цветами, шмели гудят. Заряна — молодая, лет пятнадцати, с русыми волосами, заплетёнными в косу, — сидит на пне. Рядом наставница — высокая седая женщина с добрыми морщинами вокруг глаз.

«Чувствуешь?» — наставница берёт её руку, ведёт пальцем по длинному шраму на своей ладони. «Каждая рана хранит память. Холод металла. Боль. А потом тепло, когда заживает. Всё тело — это память. Когда человек болен — он забывает, каким был здоровым. Твоя задача — напомнить ему. Не словами. Шёпотом».

Заряна закрывает глаза. Сначала ничего. Потом слабые образы: лезвие, кровь, слёзы. И тепло — разливающееся по пальцам, по ладони, по руке, поднимающееся выше, к сердцу. Она начинает шептать первые слова — неуверенно, с запинками. Наставница улыбается, гладит её по голове.

Картинка растаяла, как утренний туман. Я почувствовал, как что-то тёплое перетекает из её пальцев в мою спину. Затыкает пробоины в эфирных каналах, сращивает разорванные мышцы, стягивает кожу. Боль уходила волнами.

Волосы Заряны — ещё минуту назад тёмные, с редкой сединой у висков, — побелели на глазах. Прядь за прядью, будто кто-то вылил на них серебряную краску. Кожа истончилась, под глазами залегли синие тени, щёки ввалились, губы побледнели, стали почти прозрачными.

Она становилась старше. Бледнее. Прозрачнее. Будто уходила в тень, оставляя после себя только свет.

Но не останавливалась.

*Зимний вечер. Круг ведьм. Десятки женщин в тёплых платках, сидят у огромного костра, поют. Голоса сливаются в многоголосье. Пламя поднимается выше человеческого роста, отбрасывает пляшущие тени на снег. Заряна уже не девочка — молодая женщина, с уверенными руками. Держит в руках маленький узелок с травами.

«Теперь ты ведьма, — говорит наставница. — Не просто лечишь — хранишь память. Чужую боль делаешь своей. Это тяжело. Но кто-то должен».

Заряна кивает, сжимает узелок.

Потом — Разрыв. Крики, огонь, эфирные взрывы. Наставница падает, закрывая собой Заряну. Кровь на виске. Заряна кричит, но звука нет.

Я почувствовал, как ещё одна нить перетекла из неё в меня. Позвоночник обожгло холодом — один эфирный канал восстановился, нить за нитью, клетка за клеткой. Спина перестала гореть. Кровь остановилась.

Заряна покачнулась, но удержалась. Её лицо стало белым, как бумага, губы синими, руки тряслись крупной дрожью.

— Ещё немного, — прошептала она одними губами, не открывая глаз.

«Остановись, — сказала Морана. — Ты отдала уже слишком много. Ещё одно воспоминание — и ты не вспомнишь даже своего имени. Ты станешь пустой. Как старая цистерна, из которой выкачали всё до дна».

— Он будет жить, — ответила Заряна. — Это главное. Без него я и с памятью не выживу. А с ним — даже пустая, смогу начать заново. Он подарит мне новые воспоминания.

«Ты уверена?»

— Я никогда не была так уверена.

Она закрыла глаза. Шёпот стал тише, но отчётливее. Я слышал не слова — образы. Каждый из них выходил из неё, как последний вздох, перетекал в меня, заполнял пустоту, которую оставили мои собственные стёртые воспоминания.

*Первый поцелуй. Мальчик с ржавыми веснушками на щеках, в клетчатой рубашке, застенчиво улыбается. Запах дождя и мокрой листвы. Скамейка в старом парке, чугунные спинки, крашенные зелёной краской. Он наклоняется, она закрывает глаза. Губы сухие, но тёплые. Сердце колотится. Имя его — Саша? Серёжа? Она забыла потом, но чувство осталось. Тепло. Робость. Счастье.

Всё уходило из неё. Саша, Серёжа — кто он был, уже не важно. Запах дождя, вкус его губ, шорох листьев под ногами — всё это втекало в меня, а из неё исчезало навсегда.

Моё тело дёрнулось. Рёбра хрустнули, вставая на место — больно, отрывисто, как удар кузнечного молота. Я почувствовал, как срастаются треснувшие кости, как мышцы обвивают их. Позвоночник обожгло холодом — последний эфирный канал восстановился.

*ЗДОРОВЬЕ: 28/400 — стабильное, тяжёлое*

Я открыл глаза.

Надо мной склонилась чужая женщина. Белые, как снег, волосы, разметавшиеся по плечам, на концах посечённые, безжизненные. Бледное, почти прозрачное лицо — с синими венами под тонкой кожей, с запавшими висками, с тёмными кругами. Щёки ввалились, губы побелели, потрескались. Только глаза — те же, золотые искры в глубине — потускневшие, усталые, но живые. Единственное, что осталось от прежней Заряны.

— Ты жива, — прошептала она.

— Заряна? — прохрипел я.

Она слабо улыбнулась. Уголки губ дрогнули — та самая улыбка, которую я запомнил.

— Я в порядке, — сказала она.

Голос был тихим, надорванным, как у старой женщины. Она откинулась на спину, упала на камни. Руки безвольно легли на землю — тонкие, с длинными пальцами, которые больше не светились эфирным светом.

Я приподнялся на локтях. Спина горела огнём, но боль ушла — осталась тупая, ноющая пустота. Правое крыло срослось криво — кость торчала под неестественным углом, перепонка стянулась грубым багровым шрамом.

— Зачем ты это сделала?

Она не ответила сразу. Смотрела в небо — серое, низкое, без звёзд. Ветер трепал её белые волосы, разбрасывал их по камням.

— Ты нужен мне живым, — сказала наконец. — Без тебя я не выберусь. Не только отсюда — из себя. Я столько раз теряла, что думала — следующая потеря сломает меня окончательно. Наставницу. Сестёр. Дом. А потом появился ты. Ты — такой же потерянный, как я. Ты тоже ничего не помнишь. Но ты идёшь вперёд. Ты вернулся за мной, когда мог уйти. И я поняла — ты единственное, что у меня осталось.

— Теперь ты...

— Седая, — она дотронулась до волос, посмотрела на прядь. — Да. Вся сила ушла. Многие воспоминания — тоже. Я не помню, как звали того мальчика из первого поцелуя. Не помню, какой была наставница в молодости. Не помню, как пахли цветы на поляне, где я училась. Но это не страшно. Я и так уже не была молодой.

— Ты отдала почти всё.

— Не всё, — она сжала мою руку. Пальцы холодные, тонкие, но цепкие. — Главное осталось. Я помню, кто я. И ради кого.

Эри подошёл, лизнул её щёку. Потом лёг на грудь, свернулся клубком, замурлыкал. Глубоко, громко, настойчиво — вибрация разливалась по её телу, успокаивала, согревала.

Я сел, закашлялся. В груди саднило, но дышать стало легче — воздух входил в лёгкие полной грудью.

— Надо уходить. Орден придёт на рассвете.

— Куда?

— К стае. Они в пещере за перевалом. А потом — на юг. В эфирные бури.

— Ты уверен, что они нас примут?

— Они наши. Мы их семья.

Заряна кивнула.

Я встал, помог подняться ей. Она пошатнулась, ноги подкосились — я поддержал её за талию, прижал к себе. Она была лёгкой, как перо.

— Держись за меня.

— Всегда.

Эри побежал вперёд. Мы двинулись в темноту — медленно, хромая, опираясь друг на друга.

Вскоре показалась знакомая расселина. Внутри пахло дымом — костёр. Значит, стая ещё здесь.

— Мы пришли, — сказал я.

Из глубины пещеры вышел Еремей с арбалетом на изготовку. Увидел нас, опустил оружие, покачал головой.

— Живы? — спросил хрипло.

— Живы, — ответил я. — Готовьтесь. На рассвете уходим на юг. В эфирные бури.

— А орден?

— Не сунется.

Еремей посмотрел на Заряну, на её белые волосы. Не спросил. Только кивнул.