Яр Кремень – Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА» (страница 11)

Я встал, поправил колпак. Проверил кинжал за поясом.

Шагнул в тень.

Впереди чернели клетки. И в одной из них — Заряна.

Я шёл, считая шаги. Тени укрывали меня, бубенцы не звенели — я придерживал колпак рукой.

Заряна, я здесь. Держись.

Глава 10. Фестиваль уродов

Лагерь ордена гудел. Железные бочки с кострами полыхали, вырывали из темноты пьяные лица, лоснящиеся от жира и пота. Пламя поднималось выше человеческого роста, бросало пляшущие тени на брезентовые стены шатров, на жонглирующих уродцев, на солдат, обнимающих походных подруг. Запах жареного мяса смешивался с кислым вином, потом и эфирной гарью — сладковатая вонь, которая остаётся после работы боевых амулетов.

Я шёл между шатрами, пританцовывая, размахивая руками. Колпак с бубенцами сползал на глаза, пёстрая куртка с блёстками липла к телу от пота. Грим на лице — сажа, зола, немного крови из разбитой губы — давно потеплел, превратился в грязные разводы, но в полутьме сходил за клоунский. Бубенцы звенели при каждом шаге, я то и дело придерживал колпак рукой.

«Ты похож на пугало, — хмыкнула Морана. — Но здесь таких много. Не выделяйся».

— Заткнись.

«И улыбайся. Шуты всегда улыбаются».

Я скривил губы в подобие улыбки. Криво, но в темноте никто не разглядит.

Вокруг плясали уродцы. Настоящие, не в масках — с лишними пальцами, с костяными наростами на спинах, с лицами, стёкшими вниз, как воск. Один, с головой, похожей на сплюснутую тыкву, жонглировал факелами. Подбрасывал их так высоко, что пламя лизало брезентовые своды, и зрители — солдаты в расстёгнутых мундирах — одобрительно ревели, когда он ловил горящую палку за секунду до того, как та касалась ткани. Другой, с длинными, как у паука, руками, ползал по земле, изображая змею, и женщины в ярких юбках визжали, когда он хватал их за ноги.

Акробаты кувыркались на канатах, натянутых между мачтами. Двое мужчин — один с козлиными рогами, второй с чешуёй на руках — перебрасывали друг друга через голову, ловили за мгновение до падения в грязь. Публика ревела, бросала медяки.

Я взял кружку кислого вина у проходящей мимо бочки. Вино пахло дёгтем и прелым деревом, от одного запаха сводило скулы. Поднёс к губам, сделал вид, что пью. Ни глотка.

«Правильно, — одобрила Морана. — Пьяный шут — мёртвый шут».

Прошёл мимо костра, где солдаты играли в кости. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал последнюю рубаху. Один, с перевязанной головой, матерился сквозь зубы, швырял кости об землю. Второй, молодой, с испуганными глазами, сжимал в кулаке несколько медяков.

— Эй, шут! — окликнул меня пьяный десятник. — Спляши! Повесели победителей!

Я поклонился. Колпак съехал на глаза, бубенцы звякнули.

— Не могу, господин, — ответил я гнусаво, с акцентом бродячего артиста. — Ноги грязью налиты. С утра упал с трапеции.

— Эх, жалко! — десятник махнул рукой. — Ладно, проваливай.

Я отошёл, продолжая пританцовывать. Где-то в глубине лагеря, у штабного шатра, чернели клетки. Ржавые прутья, цепи, скрипящие на ветру. Внутри — женщины. Ведьмы. Я насчитал пять. В самой дальней, в углу, угадывался знакомый силуэт. Заряна.

«Не смотри туда слишком часто, — шепнула Морана. — Выдашь себя».

— Я знаю.

«Смотри по сторонам. Запоминай. Патрули, пушки, посты».

Перевёл взгляд. У ворот — две эфирные пушки, направленные в пустошь. На вышках — лучники с арбалетами, светящимися зелёным. Патрули ходят по периметру каждые десять минут. У штабного шатра — четверо солдат с мечами. У клеток — двое. Смена караула — каждые полчаса. Между сменами — пауза. Две минуты.

Две минуты.

Я опустился на перевёрнутый ящик у края костра. Рядом, привалившись к бочке, сидел старик. Настоящий старик — не мутант, не орденец. Древний, морщинистый, с выцветшими глазами и редкими седыми космами, торчащими из-под рваного колпака. Одет в лохмотья, которые когда-то были цирковым костюмом — остатки блёсток ещё поблёскивали в свете огня.

Старик не пил. Смотрел в огонь и бормотал себе под нос. В руках — потрёпанная колода карт, перебирал их, складывал, перекладывал.

— Велес, говорят, украл память у других богов, — бормотал он, не глядя на меня. Голос скрипучий. — Хотел стать сильнейшим. Сильнее Перуна, сильнее Сварога. Крал воспоминания — по кусочку, по крупице. Сначала у младших богов, потом у старших. А потом — у людей.

Замолчал, откашлялся, сплюнул в огонь. Костер зашипел.

— И что? — спросил кто-то из солдат лениво, не оборачиваясь.

— Стал, — старик кивнул. — Сильнее всех. Мог одним взглядом стирать память у целых городов. Но заплатил за это своей душой.

— Душой? — переспросил другой солдат.

— Памятью. Память — это ты. То, что ты любил, то, что ненавидел, то, ради чего просыпался по утрам. Когда память уходит — ты становишься пустым. Ты есть, но тебя нет.

Он перетасовал карты.

— Велес забыл, кто он. Забыл, зачем крал. Осталась только жажда. Голод по чужим воспоминаниям. Скитается между мирами, собирает эхо, цепляется к тем, кто тоже крадёт память. Потому что чужая боль греет его пустоту.

Солдаты засмеялись, кто-то бросил в старика огрызком яблока.

— Философ, бродяга! Лучше бы вина принёс!

Старик не обиделся.

— Теперь он — тень. Голос в голове. Шёпот, который слышат те, кто украл эхо. Не командует, не приказывает. Просто шепчет. Советует. Подталкивает.

Я замер. Кружка выпала из рук, упала на землю, расплескала остатки вина. Сердце ухнуло, заколотилось чаще, отдаваясь в висках.

«Ты слышал? — прошептала Морана. Голос её был странным — не насмешливым, почти уставшим. — Он говорит о нас».

— Ты — Велес? — мысленно спросил я. Пальцы дрожали.

«Нет. Я — эхо. Осколок. Часть того, что осталось от одного из его слуг. Я не помню. Но он прав: чужая память греет пустоту. Мы, воры эха, становимся сосудами».

— А если я не хочу быть сосудом?

«Ты уже стал им. В тот миг, когда коснулся кинжала. Теперь только вперёд. Или пустота».

Старик поднял на меня глаза. Выцветшие, мутные, с красными прожилками. Смотрел сквозь — туда, где под хитином светились мои вены.

— Ты, парень, тоже крадёшь, — сказал тихо. — Я вижу. Ты — один из них.

Я не ответил. Сжал кружку так, что она треснула, порезала пальцы. Кровь смешалась с вином.

— Не бойся, — добавил старик. — Все мы что-то крадём. Кто память, кто чужие жизни, кто будущее. Только платим по-разному. Ты заплатил уже много. И ещё заплатишь.

Он встал, опираясь на клюку, и пошёл прочь.

— Велес смотрит на тебя, парень. Он всегда смотрит на тех, кто идёт по его следу.

Я остался сидеть у костра.

*ЗДОРОВЬЕ: 18/400*

Фестиваль утихал. Костры догорали, угли шипели, выбрасывая последние искры. Люди расходились по шатрам. Музыканты устало пили вино. Уродцы уже не жонглировали — сидели в тени, перевязывали сбитые пальцы.

Я смотрел на огонь. Вспомнил свой цирк. «Скиф». Шатёр, пахнущий машинным маслом и опилками. Кость с губной гармошкой. Лику, подсовывающую мне лишний кусок хлеба. Хмыря, который трясся, но улыбался. Девчонку-жонглёра, которая смеялась, подбрасывая светящиеся шарики.

Все они мертвы. Цирк сгорел.

«Не ной, циркач, — прошептала Морана. — Дом — там, где Заряна. Пока ты помнишь — они живы».

— Ты не понимаешь.

«Понимаю. У меня тоже был дом. Я забыла, как он выглядел. Но помню, что он был».

Я не ответил.

Полночь наступила незаметно. Луна спряталась за тучи, тени сгустились, стали тяжёлыми, как свинец. Факелы догорели. Лагерь затих. Только в штабном шатре горел свет.

«Пора, — сказала Морана. — Патрульные сменились. У тебя две минуты».

Я встал, поправил колпак, одёрнул куртку. Проверил кинжал за поясом. Крылья сложил, прижал к спине, накрыл плащом.