Янлинь Ду – Пробуждение (страница 12)

2

Время не просто бежало – оно летело на крыльях. Солнце и луна сменяли друг друга, как бы напоминая людям о скоротечности дней. В мгновение ока Юньбаю исполнилось три года. Самым употребляемым словом в его лексиконе было «голоден». Чувство голода глубоко въелось в его сердце, став неотъемлемой частью его бытия. Вторым по частоте словом было «чешется». Ещё будучи младенцем, он стал пристанищем для блох и вшей, которые бесцеремонно обитали на его теле. Беспомощный, он лишь хмурился и громко плакал. Теперь, в три года, он уже научился у своих односельчан кое-каким навыкам борьбы с паразитами.

Пользуясь хорошей погодой, Юньбай прислонился к углу стены, снял одежду и, вывернув её наизнанку, начал давить вшей ногтями. На солнце эти насекомые двигались неторопливо, и даже такие неуклюжие детские пальчики, как у Юньбая, легко их ловили. Он поднял руку, чтобы рассмотреть под солнечным светом свои ногти, окрашенные в тёмно-красный цвет, и, подражая своему четвёртому брату Юньцину, с удовлетворением щёлкнул пальцами и глубоко вздохнул.

Юньцин, вернувшись домой, увидел, как Юньбай сидит в углу и ловит вшей. Он окликнул младшего брата. Юньбай вечно недоедал, его тело было слабым и худым, а на тонкой шее непропорционально держалась большая голова. Поднять её казалось для него целым усилием. Он пробурчал Юньцину: «Четвёртый брат, я голоден».

Юньцин тоже был голоден, но вид брата пробуждал в нём ещё большее сострадание. Когда умер их отец, Юньбай ещё не был отлучён от груди, и у него не осталось никаких воспоминаний о нём. Играя с другими детьми, он иногда сталкивался с задиристыми мальчишками, которые дразнили его, говоря: «У тебя нет отца». Юньбай только плакал в ответ, а Юньцин объяснял ему: «У нас есть отец, просто он умер два года назад». Слёзы ручьями текли по щекам Юньбая, и Юньхун, увидев это, раздражённо дал ему две пощёчины, назвав плаксой. Юньцин не бил младшего брата. В его глазах Юньбай был даже несчастнее, чем он сам. Ведь он сам нёс ритуальное погребальное знамя (инхуныфань) для души отца, и эта сцена навсегда запечатлелась в его памяти. Юньбай же даже не был уверен, был ли у него отец, и постоянно спрашивал об этом мать и старших братьев и сестёр.

Юньцин развернулся и снова вышел из дома. Он только что отказался от предложения Лоханя, но теперь передумал. Ему хотелось догнать его и сказать: «Я согласен на твоё предложение, пойдём вместе».

Лохань с самого утра пришёл к Юньцину, чтобы позвать его вместе пойти воровать персики в саду на западной окраине деревни. Персики созрели, и их сладкий аромат витал в воздухе, вызывая у ребят слюнотечение. Но это была чужая собственность, как можно было просто так взять и сорвать их?

В прошлом году Юньцин столкнулся со смертельной опасностью, но смог выжить. Раны постепенно зажили, оставив лишь грубые шрамы между ног, которые никогда не исчезнут. Лохань с детства был близким другом Юньцина, но после того, как тот оправился от ожогов, он больше не участвовал в детских соревнованиях, кто сможет пописать дальше или дольше. Отец Лоханя был инвалидом, а мать – слепой, поэтому дома им было не до воспитания. Лохань был прямолинейным и считал, что Юньцин не хочет с ним общаться, потому что стыдится его.

Утром, когда Юньцин хотел справить нужду, он попытался скрыться от Лоханя, подыскав укромный уголок. Лохань, обидевшись, гневно выкрикнул:

– Взрослые говорят, что ты после поджога стал как девчонка, что твоя «птичка» улетела. Это из-за этого ты не хочешь вместе с нами писать?

Юньцин, разозлившись, спустил штаны и, указав на свой член, спросил:

– У девочек такое есть?

Лохань ухмыльнулся, поняв, что Юньцин всё ещё тот же и ничего у него не пропало. Стоя бок о бок, они вместе пописали, их струи взмывали вверх, сверкая на солнце. Лохань, заметив, что струя Юньцина бьёт ещё выше, почувствовал облегчение и необъяснимый восторг. Он спросил:

– Хочешь персиков?

Кто бы не хотел персиков? От одной мысли о сочной и сладкой мякоти во рту появлялась слюна. Лохань, наклонившись к его уху, шепнул:

– В последние дни сторож сада, Железный Молот, каждый день в обед пьёт и храпит так, что гром гремит. Мы зайдём, сорвём несколько персиков, и он ничего не заметит

Юньцин покачал головой, отказавшись от предложения Лоханя. Он считал, что идти в сад, особенно под носом у Железного Молота, было всё равно что «рыть землю под ногами у тигра».

Прозвище Железный Молот красноречиво намекало на то, что иметь дело с ним – плохая идея. Сначала его звали просто Молот – уж больно часто он его употреблял в разговоре. Да и в драке его кулаки работали как молоты, обрушиваясь на врагов. Его крики «Молот! Молот!» звучали, будто подбадривание самого себя. После подобного зрелища желающих продолжать бой почти не оставалось, все предпочитали бегство.

Если кто-то осмеливался назвать его Молотом, он не стеснялся пустить в ход кулаки, так как в деревнях на севере Сычуани это считалось оскорблением. Позже кто-то добавил к прозвищу слово «железный», и этот крепкий мужчина с радостью принял новое имя. Он считал, что это подчёркивало его силу и твёрдость характера, а Железный Молот звучало вполне подобающе его силе.

Производственная команда приставила такого человека охранять сад, чтобы пресечь пересуды и зависть. Юньцин не хотел связываться с Железным Молотом и сразу отказался. Но вернувшись домой и услышав, как Юньбай говорит «голоден», он передумал. Вспомнив слова Лоханя: «Юньцин, я вижу, твой «птичка» на месте, ты не стал девочкой, но отчего же ты стал таким трусливым? Раньше ты был смелым, даже на верхушках бамбука гнёзда разорял!» Юньцин тогда лишь фыркнул, но теперь, под палящим солнцем, в нём проснулась решимость. Направляясь к Лоханю, он подбадривал себя: «Я мужчина, чего мне бояться какого-то Железного Молота? Мой брат дома голоден, я принесу ему персиков, чтобы он порадовался».

Лохань, увидев, что Юньцин передумал, радостно и таинственно прошептал: «Я даже Эрданю и Тяньгоу не сказал, они слишком шумные. Сегодня только мы вдвоём пойдём на дело». Юньцин подумал, что Лохань наконец-то проявил смекалку. Воровать персики в саду – это не то же самое, что идти на Цзинъянган сражаться с тигром. Не нужно было собирать целую толпу.

3

Июньский зной. Полуденное солнце уже вовсю пекло, раскаляя землю до такой степени, что воздух дрожал над тропинками. Приближаясь к саду, Юньцин почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он не мог понять – это от палящего солнца или от сжимающего сердце страха? Внезапно его охватило дурное предчувствие, будто что-то не так, и он вспомнил, как старик Чжоу учил его писать.

Старик, сгорбленный и мудрый, веткой на влажном песке показал ему, как пишется его имя. «Цин в твоём имени, Юньцин, – это не просто цвет. Это оттенок молодой листвы после дождя, цвет нефрита, который носили благородные мужи древности. В старину считалось, что этот цвет несёт в себе стойкость бамбука, чистоту утренней росы и мудрость старых камней». Шестилетний Юньцин, конечно, не понимал таких сложных слов, но усердно выводил палочкой перед домом: «Лин Юньцин» – снова и снова, пока иероглифы не получались ровными. Он не знал точно, как выглядит этот загадочный «цин», но верил – цвет хороший. Отец с дедушкой Чжоу дали ему это имя, желая, чтобы тот вырос достойным человеком. А теперь он здесь, крадётся в чужой сад, как вор. Разве так поступают хорошие люди?

Лохань, в отличие от Юньцина, не страдал от подобных мыслей. Его курчавые волосы слиплись от пота, рубашка приклеилась к спине – но это было скорее от возбуждения, чем от жары. Он провёл ладонью по мокрому лбу, брызнул каплями на раскалённую землю, где они тут же исчезли с тихим шипением, и, оскалившись в ухмылке, прошептал:

– Давай быстрее, пока этот Железный Молот спит! Съедим пару персиков – и никакой жары, никакого голода! Даже пить не захочется!

От собственных слов у него слюнки потекли. Он громко сглотнул, облизнул пересохшие губы и, ловко изогнувшись, пролез под проволокой, ограждающей сад. Теперь, когда они уже здесь, пути назад не было. Лохань шёл впереди, ловко переступая между рядами деревьев, а Юньцин – следом, всё ещё сомневаясь, но покорно двигаясь за другом.

Персики висели на ветках, их розовые бока золотились на солнце, будто покрытые румянцем. Лохань не мог сдержать восторга – глаза его блестели, а руки сами тянулись к самым спелым плодам. Юньцин, стараясь не шуметь, быстро сорвал несколько штук, сунул их в просторные карманы и уже хотел предложить Лоханю уйти, но тот опередил его.

Сорвав самый красивый персик – тот, что алел на солнце, будто подрумяненный, – Лохань грубо протёр его о штанину и впился зубами в сочную мякоть. Сок брызнул ему на подбородок, но он даже не обратил внимания.

– О-о-о… – закатил он глаза от наслаждения. – Юньцин, да ты попробуй! Сладкий-сладкий! Этот толстый дурак Железный Молот сейчас храпит, как медведь в берлоге, гром не разбудит…

Его слова прервал громовой рёв:

– Кто сказал, что гром меня не разбудит?!

Лохань не ошибался в своих расчётах. Будь они здесь днём раньше – Железный Молот действительно спал бы мёртвым сном, растянувшись в тени с бутылкой самогона. Но два дня назад в саду уже побывали воры, и сторож, боясь гнева начальства, решил устроить засаду. Теперь он жаждал «поймать вора – проучить остальных», чтобы больше никто не смел покушаться на колхозное добро.